|
|
|
Ноябрь 23, 2009
08:34 am - Имена ангелов
В то утро я был метлой, она - лопаткой для мусора. С видом безразличным и независимым я собирал пыль и сухие листья, принесённые с улицы. Всякий раз, проскальзывая мимо, шурша прутьями, я слышал как она хихикает и чувствовал на себе тонкий лучик её внимания. Она тихонько ждала – у стенки, напротив кухонного зеркала - будто крестьянская девушка, примеряющая фату. То приближаясь к ней, то отдаляясь, выметая из углов, из-под сундуков и шкафов, я вычерчивал ритуальный круг, в центре которого пребывала моя суженая. Наконец, сгрёб мусор в кучу посреди комнаты и застыл в ожидании.
По истечению долгого, - вязкого как патока - мгновения, мы двинулись друг другу навстречу.
Пыль, осколки стекла, песчинки с далёкого пляжа, влажная прикроватная пыль, и сухая пыль - из комода. Крысиный помёт. Шарики пенопласта. Крошечный прутик - приношение ивы, что растёт во дворе. Липкая макаронина - увы - не слишком хорошо проваренная. Ворсинки. Былинки. Хлебные крошки.
И в качестве свадебного сюрприза - черенок вишенки, невесть как очутившийся здесь, на полу, и ставший нашим утренним талисманом. Мы подбрасывали его и ловили, пинали, таскали по полу, играли им в пинг-понг и футбол, делая вид, что метёлка никак не может взять его на совок, и только когда вконец умаялись, черенок отправился прямиком по назначению - в мусорное ведро.
Тогда мы покинули дом, счастливые, оседлали подвернувшуюся муху, и - взвились в небеса.
Она, было, примерила - словно корону - тусклое облачко, а я уже приготовился стать ветерком, чтобы сдуть его, тем самым утвердив новые правила, но тут планы изменились: ей приглянулась голубка, сидевшая на шпиле старого городского собора, и я стал колоколом, чтобы объявить о наступлении полудня.
Бомммммммм...
Голубка порхнула, сделала круг и опустилась на площадь, вымощенную булыжником.
Я догнал её - в виде песенки уличного музыканта, фривольной и глупой, исполненной гнусавым, прокуренным голосом под аккомпанемент бандониона.
- Голубка моя! - завывал я. - Нежная птичка моя!
Она клевала хлебные крошки, то и дело перепархивая с места на место.
В это время на площади появились двое: старик и маленькая девочка.
- Слышишь? - спросил старик. - Один из них запевает "голубка моя", а второй - в образе голубки - мирно клюёт крошки, поодаль - будто не слышит. Так они играют. Такая, понимаешь, игра у них...
- Но почему? – удивилась девочка.
- Да кто ж их знает... - пожал плечами старик.
- Врёшь ты всё! - скривилась девочка.
- Да нет же! - заволновался он. - Пойдём, покажу!
Они остановились перед музыкантом, который продолжал нещадно терзать инструмент, и слушали его с такими серьёзными лицами, что музыкант подмигнул девочке, надеясь вернуть хотя бы малую тень её улыбки. Тут песенка про голубку кончилась и лабух затянул балладу – жалобную и пронзительную - про старого Мерлина, удочерившего сиротинушку.
Мерлин нашёл меня три дня назад под мостом – я жгла костёр из старых тряпок и газет, которые подобрала на берегу. Костёр получился так себе – тряпки горели плохо, а одна из них оказалась пропитанной то ли хлором, то ли бромом, то ли ещё какой химической дрянью, и мне стоило больших трудов вытащить её из огня и потушить. При этом я так раскашлялась, что случайному свидетелю наверняка показалось бы, что подыхаю от астмы или бронхита. Бабка моя вот так же точно кашляла перед смертью...
Тут он и появился.
- Слава Гороху! - сказал Мерлин, - я нашёл тебя!
«Нашёл КОГО, старый ты облезлый хрыч?» - подумала я, но вслух произнесла:
- Полтинник за час или двести за всю ночь.
- У меня нет денег, - грустно прошамкал Мерлин.
- У меня есть нож, - предупредила я его, хотя, конечно, никакого ножа и в помине не было. Нож неделю назад отобрали солдаты. А когда я попыталась украсть новый в рыбной лавке, получила по морде акульим хвостом – можно сказать, легко отделалась.
- Всё это очень печально, - заметил Мерлин, и я – в глубине души – с ним согласилась.
Всё могло обернуться ещё печальнее, вздумай он пошалить, но дед стоял смирно в сторонке, думал какую-то свою старческую думу, и почти не участвовал в дальнейших событиях. А произошло буквально следующее: я, наконец, выследила крысу, живущую в углу, там где камни моста расшатались и появились щели – достаточно глубокие, чтобы послужить убежищем разного рода тварям, в том числе и Пузатой Мэри. Уж не знаю где её так раскормили. Верно, при кухне подъедалась. Выглядела она почище любимого кота директора консервной фабрики, где я пробыла в раздатчицах целую неделю, но не получила за работу ни гроша, поскольку вела себя недостаточно вежливо с начальником смены.
Я убила Пузатую Мэри камнем. Сама не знаю как это у меня получилось: никогда не отличалась меткостью, а тут - попала с первого раза, и сразу насмерть. И только было собралась нанизать тушку на прутик, чтобы хорошенько поджарить, как старикан снова заговорил.
- Всё это очень, очень печально, - сказал он. Вот ведь заладил, зануда...
- Пшёл вон, вассал, - сказала я. Хорошее слово «вассал». Где-то подслушала, не помню где именно. По-настоящему грязное ругательство. Даже представить себе страшно что бы это могло значить.
Старикозл сокрушённо покачал седой своей башкой, но - в самом деле - отступил во мрак. Скрылся из виду. Слава Гороху и присным его!
Крыса подрумянилась на огне, запахло едой. Костерок полыхнул ярче, и в дальнем углу, почти у самого выхода я приметила длинную покачнувшуюся тень.
- Эй, вассал! – крикнула я, - Жрать хочешь?
Так мы с ним познакомились, с Мерлином. Он оказался безобидным. То есть, больным, конечно на всю голову, но безобидным. Он рассказывал мне сказки: про драконов и королей, про рыцарей и принцев, про принцесс, которых в раннем детстве по политическим причинам отдавали на воспитание в бедные семьи, а после, по прошествию времени мудрые волшебники отправлялись на поиски, чтобы вернуть их на трон.
Мы провели под мостом три дня, а потом он взял меня сюда, на площадь – чтобы показать ангелов и научить разговаривать с ними. Я, конечно, не поверила ни единому словечку – про ангелов-то, но на площадь пошла – потому что там дают кукольные представления. Приезжает сам Коппер-Глоппер со свитой и балаганом, дети собираются на спектакли его со всей округи. Как-то раньше побаивалась я туда идти – в одиночку, а с Мерлином пошла.
Он сперва всё заливал про этих дурацких ангелов, и у него выходило, что делать им больше нечего, только играть в прятки и догонялки. Вроде как они только тем и заняты с утра до вечера, что забавляются, играя в людей и зверушек, не брезгуют даже сортирами и кухнями для своих игрищ. Будто бы один легко может стать поварёшкой, а другой – кастрюлькой, и пока помешивают их супчик, они – сами понимаете – шлопель-топель, бумца-бумца, шуры-муры друг с дружкой.
Старик помешан на этом деле – дураку понятно.
Ангелы – они не такие. Ангелы – печальные и строгие, они стоят в церквях и держат потолок, чтобы не упал. Печальные они потому, что потолок довольно тяжёлый. А строгие – чтобы никто не подходил, чтобы не мешали держать.
Я точно знаю: бабка рассказывала, а бабка моя врать не любила. Она – как померла – сама стала ангелом, я приходила на неё смотреть каждое утро, пока священник не погнал в шею. Бабка моя стояла в дальнем углу, подпирая балкон, откуда поют по праздникам и воскресеньям.
Хорошее место. Её не видно, ей видно всех. Напротив неё устроился дед – тоже ангел. Он был солдатом, а когда его убили, стал ангелом, так она мне рассказывала. Мы с ней ходили смотреть – пока она жива была. «Видишь, - говорила она, - вот он, стоит, мой суженый. Я его живьём один только денёк знала. С тех пор прихожу поговорить с ним, попросить чего или помолиться. Всё для меня делает. Вчера просила дров, он сразу прислал с оказией. Безотказный. Вот помру, стану рядом, и ты сможешь приходить ко мне.»
Что священник меня погонит она, конечно, знать тогда не могла.
Наверное, когда им надоедает стоять так вот, когда в церкви нет никого или когда никто не смотрит, они вылетают на воздух – поиграть друг с дружкой. Может быть, они прилетают в людские дома и балуются как дети, а после находят кого-нибудь вроде меня или старого Мерлина и забавляются, представляя себя нами, погружаясь всё глубже и глубже в наши жизни, в нашу память. И тогда они забывают на время, что они – ангелы, но потом всегда вспоминают, и спешат дальше, ведь им нужно успеть побыть всеми, кто есть: людьми и зверушками, метёлками и совками для мусора, птицами и песнями, - пока не ударил вечерний колокол, пока прихожане не вернулись под эти своды, пока не пришло время покоя и вечерней молитвы.
|
Декабрь 30, 2007
06:02 pm - Музыкант
С о к р а т . До полудня ещё далеко, а вы уже здесь, друзья! Кого вы привели ко мне сегодня, милые фиванцы?
С и м м и й . Надеюсь, ты не прогонишь нас, Сократ! Привратник открыл тюремные ворота раньше времени, и мы рады, что сумеем побыть с тобой дольше обычного. Но если ты занят...
С о к р а т . Я как раз закончил.
К е б е т . Меня уже несколько человек спрашивали о твоих стихах.
С о к р а т . Им придётся потерпеть. Думаю, ждать осталось недолго: со дня на день должен вернуться корабль с Делоса, как только это случится, меня убьют.
С и м м и й . Ты говоришь так, будто это – самое обычное дело.
С о к р а т . Это и есть обычное дело - для философа. Но – не для жены философа. С тех пор как афиняне осудили меня, я прекрасно провожу время - в кандалах, за сочинением эпиграмм, и самым тяжким испытанием стало ежедневное появление Ксантиппы – с её воплями и приступами любви. Прошу вас, друзья, если она явится сегодня, не пускайте её ко мне!
К е б е т . Боюсь, твоя просьба невыполнима, Сократ...
С и м м и й . Это было бы несправедливо – отказать женщине в проявлении законного чувства.
С о к р а т . Предатели! Что сказал бы на это Филолай?
С и м м и й . Сократ, ты вздыхаешь?
К е б е т . Ты жалуешься?
С о к р а т . Глядя на вас, я начинаю сомневаться в практической пользе философии.
С и м м и й . Сократ не в духе. Кажется, нам следует уйти.
С о к р а т . Вы не открыли мне кто этот юноша, который прячется за вашими спинами. Я умру от любопытства, не дождавшись законного наказания, и мои тюремщики будут весьма раздосадованны.
С и м м и й . Это Федонд, наш земляк. Он так же, как и мы, посещает Филолая, но не слишком искушён в философии, зато известен в Фивах как музыкант. Он пришёл с кифарой.
С о к р а т . Федонд, я искренне рад. Не знаю позволят ли нам здесь музицировать, но, в любом случае, благодарю тебе уже за то, что ты решил навестить преступника.
Ф е д о н д . Я не думаю, что Муза нуждается в разрешении тюремщиков, и если тебе будет угодно, охотно поиграю сегодня.
С о к р а т . Мне бы очень этого хотелось. Но прежде чем ты достанешь свою кифару, Федонд, я хотел бы узнать почему твои друзья полагают тебя неискушённым в философии?
Ф е д о н д . Да ведь это – истиная правда, Сократ. Я прихожу к Филолаю слушать. У него хороший голос.
С о к р а т . Выходит, что тебе довольно музыки, и нет нужды пользоваться речью, чтобы излить себя?
Ф е д о н д . Верно. Я не люблю говорить.
С о к р а т . Всё же, я хотел бы, чтобы ты поговорил со мной. Надеюсь, ты не откажешь человеку, который должен вскорости умереть?
Ф е д о н д . О чём ты хочешь говорить?
С о к р а т . Расскажи мне о музыке.
Ф е д о н д . Я лучше поиграю.
С о к р а т . Поверь, милый Федонд, я прошу тебя говорить не для того, чтобы устроить состязание. В течении жизни мне часто являлся один и тот же сон, правда, видел я не всегда одно и то же, но слова слышал одинаковые: «Сократ, твори и трудись на поприще Муз». В прежнее время я считал это призывом и советом делать то, что я и делал, ибо высочайшее из искусств – это философия, а ею-то я и занимался. Но теперь, после суда, когда празднество в честь бога отсрочило мой конец, я решил, что, может быть, сновидение приказывало мне заниматься обычным искусством, и надо не противиться его голосу, но подчиниться. И вот, приступив к поэзии, я понял, что поэт должен творить мифы, а не рассуждения. Но ведь помимо поэзии есть и музыка, и танец, и прочие искусства. Мне жаль, что всё это осталось для меня непознанным. Я бы хотел понять что чувствует музыкант, когда играет, в чём его тайна, но, боюсь, у меня не осталось времени узнать это из собственного опыта, поэтому и спрашиваю тебя.
Ф е д о н д . Я всегда полагал, что говорить о музыке – пустое.
С о к р а т . Выходит, музыка достаточно умна, чтобы говорить самой. Представь, что музыка желает сказать то же, что и всегда, но на этот раз – пользуясь человеческими словами и эпитетами, пользуясь твоим собственным языком. Пусть речь твоя перестанет думать о себе и сравнивать себя с речью философов. Нас не интересует насколько искусно ты говоришь, но лишь то, что ты можешь сказать. Если же ты заблудишься по дороге, обратись мысленно к своей Музе, и она подскажет нужные слова.
Ф е д о н д . Я готов попробовать, Сократ, если это доставит тебе удовольствие.
С о к р а т . Тогда давай начнём с самого главного. Верно ли, что музыка имеет божественную природу и дана нам, смертным, для утешения и очищения?
Ф е д о н д . Я так не думаю.
С о к р а т . Начало многообещающее. Давай попробуем разобраться с чем именно ты не согласен.
Ф е д о н д . Давай. Что такое по-твоему божественное и что – смертное?
С о к р а т . Мне кажется, что божественное создано для власти и руководительства, а смертное – для подчинения и рабства.
Ф е д о н д . Филолай согласился бы с тобой.
С и м м и й . Филолай в Фивах. Говори за себя, Федонд.
Ф е д о н д . Я не уверен, что божественное и смертное разнятся между собой, и этому как раз научила меня музыка.
К е б е т . Зевс свидетель, Федонд, я никогда не слышал от тебя ничего подобного!
С о к р а т . Это потому, что тебе не приходило в голову, что музыкант может говорить членораздельно. Боюсь, я тоже долгое время так думал, но теперь вижу, что заблуждался... И всё же, Федонд, как божественное и смертное могут не разниться между собой? Не хочешь ли ты сказать, что не видишь разницы между людьми и богами?
Ф е д о н д . Разница эта слишком очевидна, слишком зрима, чтобы быть истиной. Тебе кажется, что тело относится к смертной части существа, а душа к божественной, не правда ли, Сократ?
С о к р а т . Верно. Душа подобна бессмертному, умопостигаемому, единообразному, постоянному и неизменному, а тело – смертному, многообразному, тленному, непостоянному и постигаемому не умом.
Ф е д о н д . Давай тогда разберёмся: в каком смысле, каким образом тело постигается «не умом», как ты только что сказал. И для того, чтобы понять это, обратимся к музыке.
С о к р а т . С удовольствием.
Ф е д о н д . Верно ли, что когда музыка привлекает наше внимание, то первым на её звуки реагирует тело? Замечал ли ты, Сократ, что порой думаешь о чём-то своём, но в то же время отбиваешь ритм рукой или притоптываешь ногой в присутствии играющих музыкантов?
С о к р а т . Замечал, и не раз.
Ф е д о н д . Что же заставляет тело совершать все эти странные движения, если душа, которая по твоим словам создана для руководства, занята совсем другим?
С о к р а т . Я думаю, что душа заставляет тело двигаться таким образом, отзываясь на звуки музыки.
Ф е д о н д . Выходит, что душа это делает, сама о том не зная? Где же тогда её божественное начало, способное объять всё сущее?
С о к р а т . Пока человек жив, душа крепко связана в теле и прилеплена к нему, она вынуждена рассматривать и постигать всё сущее не сама по себе, но через тело, словно бы через решётки тюрьмы, и погрязает в глубочайшем невежестве. Поэтому она не способна постичь самое себя, Федонд.
Ф е д о н д . По-твоему тело – тюрьма для души, и лишь смерть отпускает душу на волю?
С о к р а т . В этом моя надежда - надежда философа, и человека, который собирается умереть.
Ф е д о н д . Я бы не хотел лишать тебя надежды, Сократ.
С о к р а т . Ты говоришь так, будто наверное знаешь, что я не прав.
Ф е д о н д . Я знаю лишь то, что говорит мне музыка.
С о к р а т . Продолжай, прошу тебя. Я вижу, что напрасно не познакомился с тобой раньше.
Ф е д о н д . Музыка подсказывает мне, что тело и душа – едины.
С о к р а т . Означает ли это, что душа телесна?
Ф е д о н д . Это означает, что тело – не просто груз или тюрьма души, но необходимая составная её часть: как палец музыканта, который может показаться кому-то отдельным органом, на деле всецело зависит от существования кисти и вряд ли дотянулся бы до струны, не будь у меня локтя или плеча...
С и м м и й . ...или головы. Всё это тебе сообщила музыка?
Ф е д о н д . Также она сообщила мне, что тот, кто заботится о душе, пренебрегая телом - теряет, а не приобретает. Я слышал от Филолая (думаю, ты с ним согласился бы, Сократ), что истиный философ гонит от себя желания тела, крепится и ни за что не уступает телу, не боясь разорения и бедности, горя и нужды.
С о к р а т . Прекрасно сказано, Федонд.
Ф е д о н д . И ты, конечно, принимаешь тело за обузу, думая что душа должна жить, лелея собственные свои, отдельные от телесных, стремления, а после смерти – отойти к тому, что ей сродни, и навсегда избавиться от человеческих бедствий.
С о к р а т . Верно. Я сам не сказал бы лучше.
Ф е д о н д . Какой же смысл в том, чтобы жить человеческой жизнью, заточая душу в телесные оковы? Если тело причиняет душе такой урон, не проще ли было бы ей вовсе не рождаться в человеческом облике, а обитать там, где ей лучше всего, не посягая на смертное и тленное?
С о к р а т . Хороший вопрос, клянусь Зевсом. Но я не стану отвечать на него, поскольку вижу, что ты сам готов ответить.
Ф е д о н д . Боюсь, Сократ, я разочарую тебя, ибо сейчас поведу себя вовсе не так, как полагается философу. Оправдание мне только одно: я не навязывался к тебе в собеседники, и не моя вина, что я принимаю вещи по-иному, не так, как привычно тебе.
С о к р а т . Говори же, Федонд!
Ф е д о н д . О том, что я сейчас скажу, мне поведала моя музыка, и никакие рассуждения и доказательства, даже если бы они и были у меня, не сумели бы убедить меня лучше. Послушай, Сократ: душа воплощается в теле затем, чтобы одухотворить его. Тело – вовсе не обуза души, но её научение. Нам нужно быть с телом заодно, нужно сделать его верным инструментом души - так, чтобы когда придёт пора расставаться с ним, мы оставляли бы его без сожаления – но не потому, что оно нам противно, а потому, что оно преобразилось, и вместе с тем – окончило свои земные труды. Но вот то, что не подчиняется осмыслению и пониманию, и поэтому, кажется, не может стать предметом рассуждения: я вижу, что тело и душа - едины и единосущны. Выходит, вопреки всякому человеческому разумению: там, где мы видим два, и говорим о двух различных вещах – нужно видеть одно. Более того, то, что нам кажется сделанным из разного вещества - тело и душа, суть - одно. И, умирая, отпуская душу на волю, мы отпускаем вместе с ней наше тело - запечатлённое в душе раз и навсегда, вместе с другими, прежними её телами. Но всего этого я не могу ни объяснить, ни, тем более, доказать.
С о к р а т . Ты поступил очень умно, лишив меня возможности отвечать тебе как философ: ведь по-другому я говорить не умею. Но – ты прав, я сам навязался тебе в собеседники, поэтому готов принять твои слова без всякого разумного обоснования и объяснения – как нечто такое, что пришло тебе на ум сразу, в готовом виде. Ты говоришь, что это сообщила тебе музыка. Я верю, что ты – человек убеждённый, и этого мне довольно. И всё же я задам кое-какие вопросы, чтобы лучше понять тебя, и надеюсь, что ты не откажешь мне в ответе.
Ф е д о н д . Спрашивай.
С о к р а т . Как по-твоему, разделяя представления и вкусы тела, душа ведь неизбежно перенимает его правила и привычки?
Ф е д о н д . Мне кажется, что это всегда происходит поначалу: вспомни как в детстве мы были жестоки и вели себя безрассудно, полностью подчиняясь потребностям тела. Но с течением времени жизнь приводит нас к тому, что душа проникает в тело, пропитывая его своей сущностью – подобно тому как корень дерева проникает в землю, и не душа перенимает повадки тела, а тело – становится духовным и во всём подобным душе. Музыка и танец как раз и относятся к искусствам, способным приблизить нас к этому.
С о к р а т . Но если душа изначально выше грубого тела, чему она может научиться, действуя с ним заодно?
Ф е д о н д . Мы изготавливаем музыкальные инструменты из дерева, мёртвого и косного, но, действуя телесно и душевно, приводим инструмент в такое состояние, что он способен звучать и научить нас музыке. Так же и душа, овладевая телесной наукой, учится искусству пребывания в мире, но если душа полагает тело негодным и дурным, то это сродни тому, как если бы музыкант полагал бы свой инструмент убогим только потому, что ему не хватило любви и терпения учиться музыке.
С о к р а т . Несмотря на то, что слова твои звучат странно, и особенно в той части, где ты говоришь о единосущии души и тела, в главном мы с тобой, кажется, согласны: о нас пекутся и заботятся боги и потому мы, люди, - часть божественного достояния. Твои слова вселяют надежду: ведь если душа не успела научиться обращению с телом в этой жизни, она непременно сделает это в следующей. Теперь, если тебя не утомили эти разговоры, я бы хотел послушать как ты играешь.
С и м м и й . Привратник говорит, что корабль с Делоса прибыл.
С о к р а т . Стало быть, завтра меня отравят. И, конечно, здесь соберутся все, кто любит меня и знает. Так что поговорить ещё будет время. Сегодня же я хотел бы слушать музыку, и не говорить больше ни слова.
|
Ноябрь 3, 2007
03:13 pm - Ночь перед Рождеством
"...и каждая нота способствует перемене и возвышению души человеческой, но чтобы так играть, нужно прежде научиться так петь..."
Арханджело Корелли, "Письмо об одном квинтовом последовании", Рим, 1685
Мальчик прикрывает глаза и внимательно слушает: горожане шумят, голоса их без всякого порядка громоздятся, переплетаются и вьются, запуская медленное эхо в церковные коридоры. Cмех, оттолкнувшись от свода, возвращается клокотанием, мало напоминающим человеческий голос, зато похожим на ритмический ход органа или валторны. Протяжный насмешливый крик наталкивается на колонны и разбивается на множество подголосков, каждый из которых тускло переливается под куполом и тает, опускаясь вниз, на головы ничего не подозревающих прихожан. Гневное восклицание вспыхивает в воздухе подобно клавесинному аккорду, его перебивает хор возрастающих голосов, но кульминацией оказывается негромкий, едва слышный в сутолоке, доносящийся откуда-то из глубины здания прозрачный звук колокольчика.
Кардинал является прихожанам в виде тёмного силуэта в проёме арки. Толпа разом умолкает. Следующий шаг он делает в наступившей тишине, погружаясь в неё как в воду: над колышущимися рядами возникает его лицо.
Римляне падают на колени.
Снаружи доносится вой ветра: видно, ночь будет холодной. Мальчик поворачивает голову, пытаясь определить откуда доносится этот звук: резкий, напоминающий скрежет несмазанных дверных петель. Кардинал произносит короткое вступительное слово, коленопреклоненные отзываются низким рокочущим "аминь". Где-то наверху хлопает окно, по неосторожности оставленное открытым: звон дорогого венецианского стекла, рассыпающегося на осколки. Мириады крошечных разноцветных "аминь".
...и через исполнение Христа получить жизнь вечную и райское блаженство...
Это - вкус лакричной конфеты, подаренной ему утром. Райское блаженство, конечно, ещё слаще. Хотя... представить себе это довольно трудно... Может быть, райское блаженство похоже на грудь Амелии, которая думает, что он ещё мал и потому не стесняется при нём раздеваться? Может быть райское блаженство на вкус как лакричная конфета, а на вид - как грудь Амелии? Тогда на ощупь райское блаженство напоминает, наверное, мягкую шерсть Джакопо, когда тот приходит в детскую, чтобы его приласкали...
А голоса райские, должно быть, похожи на голос кардинала Пьетро Оттобони:
...ибо рождён Иисус Христос в лоне Отца, во чреве Богоматери и в душе человека...
Свиные ножки, колбаски, запечённая рыба и моллюски, кулич с цукатами и изюмом... и - конфеты... Интересно, когда Иисус был маленьким, он любил конфеты? Если да, то какие? – леденцы на палочке или цукаты? или тянучки? Если бы Иисус жил на пьяцца Навона, с кем бы он дружил – с Витторио или с Риккардо? Наверное, с Риккардо... Уж точно не с Витторио! Как же, стал бы Сын Божий дружить с этим толстопузым боровом...
Мальчик смеётся в голос. Головы молящихся поворачиваются в его сторону. Он тут же принимает покаянный вид и опускает голову, избегая строгого отцовского взгляда.
...с рождением иисусовым пред нами отворяется дверь во Спасение...
Наверное, ступеньки перед домом опять засыпало, а ведь в полдень мы расчистили снег и всё убрали... Почему Иисус родился зимой? Может быть, ему нравится снег? Представь себе: огромное заснеженное поле, освещённое луной, и посередине – ветхая избушка. В воздухе – миллионы ангелов, похожих на ёлочные игрушки. Падает снег, и ангелы пляшут среди снежных хлопьев. Иосиф играет на скрипке, и Мария поёт. Тут появляется Ирод, похожий на мясника Бартоломео – огромный, бородатый, с выпученными глазами и кривыми ногами. Ангелы не позволяют ему войти: так и швыряют в лицо пригоршни снега, так и хлещут ветром – справа и слева... Он, конечно, плачет и бежит к мамке – жаловаться. Тут выходит Иисус, в сиянии Славы своей, и восклицает: всё, можно больше не волноваться, я родился! Иисус немного похож на Риккардо – такой же отчаянный. Если бы Бартоломео его поймал, когда нам понадобились свиные рёбрышки для собаки, уж Иисус бы точно не стал выдавать нас этому бородатому Ироду. И Риккардо не стал: как его ни лупцевали, как ни стращали... а потом принялись колоть копьями, проткнули руки и ноги гвоздями... и повесили умирать в одиночестве...
Мальчик тихонько вхлипывает и открывает глаза. Собор св. Иоанна наполнен светом и звуками.
...изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились…
Его отпустили на следующее утро, и только несколько синяков, которые можно было принять за следы бессонной ночи, напоминали о случившемся. А потом на пьяцца привезли кукольный театр, и мы обо всём позабыли... Потому что - ведь как здорово, когда куклы! Пилат - не страшный, а - смешной, похожий на ленивого соседского пса. Иисус - совсем не такой как в евангелии: только и знает, что зуботычины раздавать. И Пилату досталось на орехи, и Ироду. А Иуду головой в нужник окунули, хотя он так никого и не успел предать. Потому что Пётр этого не допустил. Апостолы похожи на бравых вояк, не сомневаются и не трусят. А Мария похожа на маму. Приходят волхвы, приносят подарки, и поют. И Мария поёт. И Иосиф. И ангелы поют. И Господь Бог, и Дух Святый.
И тогда из Ничего появляется Всё, просто потому, что – хорошо поют.
Потому что когда так поют, нельзя не появиться на свет и не воссиять, просто немыслимо. Невозможно.
|
Август 20, 2007
10:44 am - Three Movements
1
Ребёнком я больше любил ездить в поездах, чем летать самолётом. Обыкновенно раз в год мы пересекали страну, чтобы провести лето на Чёрном море. Отец старался купить билеты таким образом, чтобы семье досталось отдельное купе, но если по каким-то причинам это было невозможно, мама договаривалась с попутчиками, и уже по отправлению, путём сложных (иногда — головоломных) перестановок и переселений мы всегда устраивались наилучшим образом.
Родители мои были заядлыми картёжниками, и без особого напряжения могли играть дни и ночи напролёт. Я любил наблюдать за игрой, но уже час или два спустя начинал скучать, и мама, сжалившись, отправляла меня на верхнюю полку — читать. Я знал, что карты и книги — всего лишь прелюдия к САМОМУ ГЛАВНОМУ, и перелистывая страницы, думал о том, что вскоре должно случиться, предвкушая наслаждение куда более изысканное, чем поиски капитана Немо или сундуки, полные пиастров.
В какой-то момент, делая вид, что утомился, откладывал книгу и самым что ни на есть равнодушным, незаинтересованным тоном говорил: «Пойду прогуляюсь…». Картёжники на мгновение отрывались от игры, чтобы выдавить из тюбика Родительской Заботы положенное «не надолго» или «не далеко». Задвинув за собою дверь, я выходил в коридор, где по правую руку развевались белые занавески, словно язычки крахмально-белого пламени, струящегося из окон, а слева маячили полированные двери — закрытые или открытые настежь — в зависимости от состояния рассудка попутчиков.
По коридору шныряли бодрые люди в спортивных костюмах, спотыкаясь, бежали дети, иногда играла музыка или выходил из своей каморки хмурый — пьяный или похмельный — проводник, но чаще всего в этих коридорах было тихо и пусто. Там не было никого, за исключением искателей особого железнодорожного наслаждения.
Я никогда не заговаривал с ними, и до сих пор не уверен, что — глядя в окна, щурясь от ветра — люди эти занимались тем, чем занимался и я.
Они были совершенно не похожи друг на друга, единственное, что их объединяло – стремление избегнуть встречи: стоило одному заметить другого, он тут же уходил в соседний вагон, будто этот вагон был уже занят. Так же точно, не задумываясь, поступали все мы, понимая задним умом, что оказавшись на расстоянии голоса, будем вынуждены говорить друг с другом — вместо того, чтобы
2
смотреть на провода, деревья и заборы. Вдоль дороги стоят деревянные или — реже — металлические вышки, столбы, и если зацепить взглядом чёрное, пустое тело электрического кабеля и, не отводя глаз, внимательно и цепко следовать его извивам, спускам и подъёмам, обрывам, головокружительным кульбитам, подскокам, умножениям и расширениям, его приключениям в пространстве, для которых не существует понятий и определений в русском языке, можно попасть в такт: подслушать голос электросети, стать её частью, погрузиться в мир чёрного электричества, который на первый взгляд кажется невзрачным и монотонным, но, стоит заглянуть сюда однажды, и ты станешь возвращаться снова и снова, потому что мир этот на деле бесконечно разнообразен: любое мельчайшее отклонение от заданной траектории может оказаться куда более увлекательным, чем приключения Таинственного Острова, каждая вибрация, каждый завиток отзывается в животе, будто ты не наблюдаешь за этим со стороны, как бы паря в отдалении, а находишься внутри, будто ты сам бежишь по этим проводам подобно электрону, наполняя собой, своей сутью, своим телом внутренности узких лабиринтов, а после,
3
ночью, лёжа на верхней полке с открытыми глазами, я слушал звук, с которым вагон подпрыгивает на стыках, скрежет и скрип рессор во время торможения, мерный гул сортировочной, прерываемый бормотанием диспетчера, смазанный неразличимый фон, напоминающий радиопомехи, какой бывает только после полуночи на перроне какой-нибудь богом забытой станции, где поезд стоит всего минуту, и на этом фоне - матерную перебранку сонных курильщиков, выбравшихся наружу, чтобы вернуть ощущение тверди под ногами.
Состояние моё напоминало остановившееся, длящееся мгновение, сладостное и будоражищее, какое наступает в разгар игры в прятки, когда голоса преследователей звучат близко, их тени движутся на стене, но ты чувствуешь себя уютно и покойно в своём убежище, зная, что тебя не найдут - пока ты сам не сжалишься над противником и не покажешься наружу с видом торжествующим и немного глуповатым, какой бывает обычно у победителей.
|
Июль 28, 2007
05:37 pm - Op.4 № 6
Гендель — Телеману, 14 ноября 1735 г.
Милостивый государь!
Недавно я составил для Вас коллекцию экзотических растений, и только было собрался всё отправить, как Джон Карстен (к которому я обратился с просьбой доставить груз) сообщил о Вашей смерти. Весть эта чрезвычайно опечалила меня, и можете представить мою радость когда стало доподлинно известно, что зловещий слух не стоит выеденного яйца, и Вы пребываете в добром здравии. На сей раз славный капитан, прибывший из Ваших краёв, прислал это известие, и заодно дополненный Вами список растений — чтобы я приобрёл из этого списка всё, что возможно найти здесь, в Танбридж-Уэльсе. Я с радостью выполняю Ваше поручение, и Вы получите заказанное, а также и сверх того, поскольку мне удалось обнаружить весьма любопытные экземпляры, которые, я надеюсь, станут украшением Вашей коллекции. Поскольку капитан Карстен не отправится в путь до ноября, он настолько мил, что отправит мою посылку с другим судном. Надеюсь, скромный подарок, который я осмелился предложить, придётся Вам по душе. Непременно сообщите о своём самочувствии. Желаю всего доброго и остаюсь нижайшим покорным слугой.
Георг Фридрих Гендель.
Телеман — Генделю, 25 декабря 1735 г.
Мой любезный друг!
Образец Astrophytum, присланный Вами, обрадовал меня чрезвычайно! Признаться, я и не подозревал, что в природе встречаются подобные гибриды! На радостях я дал мальчику-посыльному на чай целое состояние (по крайней мере, ему это показалось состоянием, ибо такого отчаянного вопля радости я не слыхал со времён коронования Его Высочества), и сразу же поставил Ваш кактус (ведь ЭТО можно назвать кактусом, не правда ли?) поближе к окну. Ярко-красный цветок, украшающий его макушку, казалось, раскрылся шире, и в течении всего дня я с огромным удовольствием посматривал в его сторону, а под вечер переставил к себе на стол. При свечах цветок приобрёл карминный оттенок, а запах его наполнил комнату удивительным благоуханием.
Дорогой мой Гендель! Я справился во всех энциклопедиях, и не нашёл ни описания, ни изображений этого растения. Гаусс не даёт никакого внятного ответа, а отменный знаток ботаники доктор Авеллони, которого я пригласил, чтобы разделить с ним удовольствие, просто потрясён. Что это такое? Откуда оно прибыло и как Вы его добыли?
С нетерпением жду Вашего ответа, а со мною вместе — пол дюжины учёных мужей, которым я предъявил это чудо для опознания (а их — хехе! — постигла та же неудача, что и спесивого Авеллони).
Ваш друг и восхищённый коллега,
Георг Филипп Телеман
Гендель — Телеману, 20 февраля 1736 г.
Милостивый государь!
Спешу заверить Вас, что несмотря на удар, который со мной приключился, и о котором уже написали в газетах, здоровье моё быстро идёт на поправку. После вчерашнего триумфа в «Ковент Гарден» я чувствую немалый прилив сил и вот, решил ответить на Ваше письмо, полученное неделю назад, которое прочёл с трепетом и радостью. Если мне удалось доставить Вам удовольствие, одно это способно послужить достойной наградой за все мои усилия, в том числе и на музыкальном поприще. Больше всего на свете мне жаль, что мы редко видимся: не далее как вчера, на премьере «Празднества», я думал о Вас, о том, что окажись вы рядом, мне было бы во стократ приятнее выслушать Вашу критику (пусть и самую суровую), чем похвалы и аплодисменты публики — с тем, чтобы понять и определить для себя, наконец, чего на деле стоят мои усилия.
Рискуя показаться робким школяром, признаюсь, что Железный Гендель, Гендель-Триумфатор, не устрашившийся как монаршего гнева, так и подлости завистников-итальянцев, в душе остаётся неуверенным в себе подмастерьем, коль скоро речь заходит о внимании немногих ценителей, чьё мнение имеет для меня смысл и значение.
По поводу Вашего вопроса об Astrophytum: к сожалению, не могу похвастаться обширными познаниями в ботанике, поэтому просто расскажу как было дело, а вы уж сами рассудите что за диковина попала в Ваши руки.
Итак, вооружившись списком, который Вы мне прислали, я отправился за покупками: в оранжерее Брауна обнаружилась американская Zantedeschia, Кроссандру я выторговал у Чарлза Дженнингса, там же нашлась и розовая Eichhornia, после я отправился к Бокажу, и хитрый купчишка выгодно продал мне экземпляр Eriobotrya japonica (надеюсь, он займёт надлежащее место в Вашей коллекции!). Остальное было куплено в оранжерее Джонатана Тайерса, хорошего друга и поклонника моей музыки. Собравшись уже уходить, я обратил внимание на кадку, стоящую особняком, наполненную землёй. Я подумал, что хорошо было бы купить эту кадку и пересадить туда мой бедный Graptopetalum, который не приживается и чахнет изо дня в день. Возможно, ему просто мало место в его горшке, — так я подумал, и справился у хозяина о цене.
Оказалось, что в кадке всё же имеется растение, вернее — корень. Тайерс сообщил, что получил его в подарок во время последнего своего американского путешествия. Судя по рассказам Тайерса, в Мексике культивацией растений занимаются тамошние полуграмотные знахари, ботаника как наука и искусство в этой стране отсутствует совершенно, и таких любителей как мы с Вами днём с огнём не сыщешь. Поэтому когда продавец, хозяин грязной деревенской лавчонки не только сообщил ему латинские названия, но и вполне пристойно описал все купленные растения, мой добрый друг был приятно удивлён.
Об Astrophytum знахарь сообщил следующее: корень даст побег лишь тогда, когда его удобрят особым образом, при этом невозможно сказать заранее что именно вырастет. Ещё он сообщил Тайерсу, что Astrophytum — единственное из всех растений, имеющее человеческую душу, поэтому его не продают, а – дарят «достойным людям». Разумеется, всё это — безграмотный бред и чепуха, рассчитанные на наивность бледнолицых, но моему другу индеец понравился и он, не желая его обижать, принял растение, тем более, что платить за него было не нужно.
И вот, он привёз его в Танбридж, усердно поливая и выполняя все хитрые инструкции по перевозке и хранению, и оказалось, что ни за месяц, ни за два, индейский корень не соизволил породить ничего такого, что могло бы сойти за ствол, побег или цветок. Тогда он вырыл и осмотрел его: оказалось, что корешок пребывает в добром здравии: не увял и не погиб. К моменту нашего разговора Тайерс решил ничего не предпринимать и пустить всё на самотёк: авось что-нибудь да получится. Однако, увидав, что я заинтересовался, с облегчением передарил Astrophytum мне (верно, он счёл меня «достойным»).
Честно говоря, я собирался было выбросить негодную индейскую дрянь и всё же пересадить в эту кадку Graptopetalum. Вернувшись домой, отправился в оранжерею, чтобы произвести операцию пересадки, но тут же оставил эту затею: оказалось, что по пути – то ли вследствии дорожной тряски, то ли по каким-то другим, неведомым пока причинам, Astrophytum наконец, пустил крошечный побег, и первый скромный результат мне показался восхитительным. Незадачливый Graptopetalum так и не переехал на новую квартиру (и, кстати говоря, недавно совершенно зачах, дело, как выяснилось, было не в объёме кадки, а в том, что хранить его нужно было в сухом помещении. Увы, мой бедный цветок!..). А Astrophytum принялся тянуться, да так, что неделю или две – покуда он был у меня – я просто глаз отвести не мог.
Вот и вся история. Разумеется, коль скоро появился повод угодить Вам, я и подумать не мог оставить у себя это чудо. Надеюсь, Вам мой подарок пришёлся по вкусу. При случае сообщите как развивается дело, и если не покажется слишком обременительным, попросите кузину Марту нарисовать для меня цветок. Когда я отправлял его, он был ещё крошечным, и мне хотелось бы увидеть каков он теперь.
Ваш неизменный почитатель и друг,
Георг Фридрих Гендель.
Телеман — Генделю, 12 апреля 1735 г.
Дорогой Гендель!
Какие удивительные сюрпризы порой преподносит нам судьба! Сегодня весь Гамбург хохотал над Вашей шуткой. Вы пошутили два месяца назад, а немцы смеются только теперь. Видите как долго до нас доходит! Впрочем, я подозреваю, что над Верачини станут смеяться и многие столетия спустя. Чего стоит только одна история о том как этот напыщенный болван бросился из окна.
Возможно, на берегах Темзы эта история неизвестна, но у нас до сих пор об этом помнят и говорят. А произошло это в Дрездене: король Август хотел послушать игру Верачини и попросил его выступить с придворным оркестром. Управитель концертов (а им был Писендель, которого, я надеюсь, Вы хорошо знаете), пригласил Верачини лично, но как только итальянец узнал, что будет играть с немцами, тут же возмутился и сказал, что в Дрездене нет музыкантов, способных ему должным образом аккомпанировать. Впрочем, он всё же сыграл, но по окончанию выступления принялся извиняться: мол, сыграно было скверно, и всё по причине плохих оркестрантов. Тогда Писендель просил короля повторить концерт, и на этот раз дал первый голос одному из самых молодых своих скрипачей. И этот скрипач, один из последних рипинистов, сыграл так, что все бывшие при этом в присутствии самого Верачини и прочих итальянских музыкантов хвалили скрипача-немца больше, чем автора-итальянца. От этого пришёл высокоумный Верачини в такое смущение, что несколько дней никуда не выходил из своих покоев, а напоследок от стыда и отчаяния выбросился из окна на улицу. Однако, по его счастью, всего только ногу сломал, а не голову. Так и выехал хромым из Дрездена — в Прагу, а оттуда — к вам в Лондон.
Вижу, что и в Лондоне ему покоя не даёт немецкая музыка, раз он удумал с Вами тягаться.
Впрочем, итальянцы — хоть порознь, хоть вместе взятые, — не стоят мизинца любого нашего виртуоза. Возьмите хоть лейпцигского Баха — не далее как этим летом получил от него ноты превосходного концерта в итальянском стиле, каковой я сам проиграл раз двадцать с огромным удовольствием. Высылаю вам копию, чтобы вы сами могли оценить ту иронию, с какой он разыгрывает диалог одного искусства с другим. Воистину, этот концерт мог написать только немец, который слишком хорошо знает что такое итальянская музыка.
Также высылаю несколько эскизов, сделанных моей кузиной — верно, это Astrophytum, тот самый, полученный от вас зимой. Я знаю, он совершенно переменился с тех пор как вы его видели последний раз — настолько, что мой высокоучёный друг Авеллони (не говорите больше, что я презираю всё итальянское) до сих пор не пришёл в себя от изумления и водит в мою оранжерею делегации коллег (всякий раз новых), которые измеряют, рисуют, прикармливают и исследуют различными методами Ваш бесценный подарок.
Сей Авеллони без тени улыбки сообщил мне недавно, что если представить себе существование Бога Растений, то его прямое земное воплощение мы можем сегодня наблюдать в моей оранжерее — на самом, как Вы догадались, почётном месте.
Я не склонен к преувеличениям, но всё же не могу не отметить, что ведёт себя этот цветок (цветок?) и в самом деле странновато. Мы до сих пор не можем понять к какому виду его отнести, а изменения, происходящие в нём от недели к неделе объяснить совершенно невозможно.
Недавно у меня гостил Дилецкий — превосходный музыкант. По моей просьбе он записывает для меня польские танцы (Вы же знаете как я люблю поляков) и привозит мне ноты. На сей раз одна его тема так заинтересовала меня, что я тут же, буквально в тот же вечер набросал концерт для шалмеев, где использовал великолепную танцевальную мелодию. А два дня спустя Дилецкий решил посетить мою оранжерею, и когда мы туда вошли, я сперва не понял что произошло и принялся кричать: «Воры! Воры!». Мне показалось, что Ваш подарок похитили, и вместо него в кадке оказалось совершенно другое растение, такое, какого я прежде не видел. Дилецкий был обескуражен: он признал в нём какую-то экзотическую разновидность лука, который растёт только в Силезии. Но — стоило присмотреться, и он признал, что ЭТО выглядит как лук, но на деле остаётся тем, чем и должно быть — кактусом.
Я немедленно вызвал Авеллони, и тот заявил, что подозревал с самого начала: мы имеем дело с удивительным случаем растительной мимикрии. Этот цветок всё время пытается приспособиться к новым условиям. И тут Авеллони сказал удивительную вещь: «…вот только непонятно что именно служит поводом для таких невероятных изменений. Я долго думал об этом, и пришёл к выводу, что это — музыка.»
Я так и не понял окончательно что он имеет в виду. Ведь не может быть в самом деле, что Astrophytum стал похожим на поляка только потому, что в доме жил поляк и мы играли польскую музыку? Всё это звучит как псевдонаучный бред, о чём я (с удовольствием, чего греха таить) и объявил нашему доктору.
В любом случае, он просил, чтобы Вы написали подробнее над чем работали в тот день когда купили его, и все последующие дни когда он был у Вас — вплоть до отправки.
Если этот итальяшка (я не называл его так, Вам послышалось) прав, мы можем узнать много нового — как о природе музыки, так и о свойствах растений. В частности станет понятно почему мы с Вами так любим ботанику — ведь если растения слышат нас…
Я не осмеливаюсь продолжить. Всё сказанное выглядит слишком странно, чтобы относиться к этому всерьёз. Тем не менее, я прошу Вас припомнить обстоятельства, связанные с этой покупкой. Если можно, не тяните с ответом, жду с нетерпением.
Искренне Ваш,
Георг Филипп Телеман
Гендель — Телеману, 14 мая 1736 г.
Милостивый государь!
Многие полагают, что эта зима принесёт мне одни убытки, но это не пугает меня. Куда хуже, просто чертовски неприятно, когда вместо того, чтобы стараться помочь друг другу, нам, музыкантам, приходится воевать, используя недостойные средства – на потребу самой невзыскательной части публики. Вместе мы могли бы спокойно работать, порознь мы и в самом деле создаём друг другу проблемы. Я имею в виду театр "Haymarket" – у них Фаринелли (к которому, увы, публика уже не столь благосклонна, как ранее), Мериги – голос её не имеет силы, но она – отличная актриса. Единственная ценность, которой они могут похвастаться – Кименти с хорошим голосом. Зато у меня есть Страда и, как Вам наверняка уже известно, недавно я нанял Джицциелло – отличный сопранист, при том обладает хорошими актёрскими способностями. И голос и манера исполнения его вполне соответствуют моим ожиданиям.
Позавчера на премьере "Аталанты" присутствовала королева в сопровождении принцесс и юного герцога Камберлэндского. Когда я появился в оркестре, публика устроила такую овацию, что стало совершенно ясно: все эти разговоры и пересуды о том, что оперное дело обречено на провал – полный пшик. Говорят, что из двух наших оперных театров ни один не пользуется должным успехом, но я вижу, что жители Лондона готовы платить, и успех (в том числе – финансовый) зависит только от нас – музыкантов.
Ах, милый Телеманн, как я хотел бы избегнуть этой мышиной возни и заняться, наконец, делом – без оглядки на соседей и кровожадные настроения публики. Сочиняя новую оперу, часто приходится мыслить экономически – я должен дать публике то, чего не могут дать конкуренты. А мне хотелось бы работать и получать удовлетворение от самого процесса, ведь я уже не в том возрасте, чтобы так бездарно тратить время. Боюсь, мне часто приходится сожалеть о качестве моей работы, которым я жертвую в пользу прочих соображений, которые не имеют никакого отношения к музыке.
Впрочем – грех жаловаться... Меня здесь любят, мне верят. Помимо оперы есть и другая музыка, и как бы ни шли мои финансовые дела, я продолжаю писать то, что доставляет мне наслаждение. Тут я по крайней мере не обязан думать ни о чём, кроме самой музыки.
Кстати говоря, Ваш вопрос об обстоятельствах приобретения Astrophytum прямо связан с одним из таких подарков, который г-н Гендель, всеми признанный царь гармонии, соизволил преподнести самому себе – в тот самый день, когда отправился за Вашими покупками.
А произошло буквально следующее: вечером того же дня я сел писать интермедию к "Празднеству Александра" (вот почему мне так хорошо запомнилось это происшествие), и довольно скоро написал сочинение в трёх частях. Вначале я думал, что это будет концерт для органа: как Вам хорошо известно, я предпочитаю самолично играть интермедии и пишу их для собственного исполнения и, разумеется, для того инструмента, которым владею лучше всего. Однако в этот раз я к собственному удивлению написал сольную партию для арфы. Скажу сразу, что этот милый (увы – слишком капризный) инструмент знаю не слишком хорошо, и, записывая музыку, не представлял кто сумеет это исполнить (и только во время подготовки концерта нашёл, наконец, хорошую арфистку – ею оказалась мисс Кайч, супруга моего гобоиста Йозефа Кайча). Тем не менее, завершив эту вещицу, я остался ею доволен: она весьма отличается от прочих моих концертов, Вы бы сразу заметили, что в ней присутствует сильное женское начало, и арфа как нельзя лучше способна передать настроение. Я проиграл её один раз на клавесине, и отложил до завтра. После этого отправился ужинать, а когда вернулся, что-то заставило меня вернуться к инструменту и сыграть её снова.
Наутро, едва открыв глаза, я бросился к инструменту и принялся наигрывать отдельные пассажи, которые мне показались особенно трогательными. Признаюсь, меня трудно разжалобить, а уж музыканты, которые норовят вышибить слезу у слушателя во время исполнения, меня попросту бесят. Дорогой Телеман, я плакал как ребёнок, играя этот концерт самому себе, плакал навзрыд, и не мог унять слёзы.
Хорошо ещё, что никого не оказалось поблизости: представляю себе эту картину - немолодой дородный композитор, гроза нерадивых оркестрантов, то правым, то левым рукавом вытирающий слёзы умиления, приличествующие ребёнку.
Помнится, первые несколько тактов я набросал ещё сидя в коляске, возвращаясь из оранжереи Джонатана Тайерса с грузом купленных для Вас растений. Для подобных целей у меня имеется специально расчерченный блокнот, который я использую для хранения фрагментов музыки, посетившей меня внезапно. Богиню моего ремесла, как правило, не интересует ни время, ни место: готов признаться (но только Вам!), что многие, возможно даже - наиудачнейшие - партии "Te Deum" записаны при самых нелепых и даже вздорных обстоятельствах. Если бы верующие только могли предположить как создавалась музыка, вызывающая у них богобоязненные и смиренные чувства, клянусь, они бы распяли меня.
Но – тсссс, вернёмся к нашему (псевдо?)кактусу: итак, сидя в коляске, я записал несколько тактов, показавшихся мне удачными, но, едва вернувшись домой, сразу обо всём позабыл и отправился в оранжерею, чтобы распорядиться новой, только что купленной ёмкостью. Мне и в голову не могло прийти, что за время нашего путешествия в кадке кое-что проклюнулось, и распаковав её, я некоторое время сидел и тупо глядел на ЭТО, без единой мысли в голове, не представляя себе с чем имею дело, и стоит ли мне без лишних размышлений уничтожить неведомое растение, чтобы приготовить место для старого друга, погибающего в тесноте, или всё же позволить новому постояльцу быть и процветать.
Поразмыслив немного, я отложил окончательное решение этого дела на завтра, поднялся в кабинет и открыл блокнот, чтобы переписать ноты на чистую страницу. И лишь на следующее утро вернулся в оранжерею.
И тут произошло нечто такое, о чём я поневоле умолчал в предыдущих письмах. Признаться, я и теперь затрудняюсь объяснить – даже самому себе – что же в точности произошло в оранжерее, когда я вошёл туда осенним утром, почти год назад. Я никому никогда не рассказывал об этом, и уж тем более не стал бы об этом писать, если бы не Ваша просьба.
Войдя в оранжерею, я сразу же направился к кадке с Astrofutum-ом: вчерашний росток за ночь окреп и обрёл форму. Клянусь, я бы не сумел описать её даже если бы очень старался, поэтому даже не стану браться за это. Скажу только, что форма эта мне показалась удивительно знакомой. Какое-то время я стоял и наблюдал за растением, всё более убеждаясь в том, что и в самом деле превосходно знаю его, хоть это знание и не поддавалось не только разумному объяснению, но даже - простому осмыслению.
Это была моя интермедия.
Послушайте, Телеманн, хочу, чтобы это было совершенно ясно: я вовсе не имею в виду, что внешняя форма растения напоминала арфу или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что передо мной была моя интермедия, она выросла в кадке, купленной мною у Тайерса, причём – не спрашивайте откуда я это знал – увидев её воочию, я был совершенно уверен в том, что она росла в этой кадке все три или четыре часа пока я перекладывал её на бумагу в своём кабинете. Это была моя музыка, выглядывающая из хорошо удобренной почвы в ожидании благодарного слушателя.
Так порой предметы или воспоминания в наших снах способны принимать самые, казалось бы, неподходящие формы и очертания, оставаясь при этом собой. Позже, наяву, мы не можем объяснить почему сахарница во сне была юбкой м-ль Пьеро, ключ от двери – змеёй, а голова Фаринелли, которую я видел однажды ночью - верхушкой горы, на которую карабкались отважные скалолазы (все они – один за другим – срывались и падали в пропасть). Возможно когда-нибудь появится наука, которая станет исследовать наши сны подобно тому как сегодня врачи исследуют желудок или сердце. Покамест же ночные происшествия остаются необъяснимыми, и только жалкие шарлатаны, пытаясь выдоить грош-другой, разлагольствуют на всех углах о том, что способны разгадывать тайны, которые преподносит нам лунное время суток.
Надеюсь, то, что я рассказал сейчас, не станет известно кроме Вас никому. Я с большой симпатией отношусь к милейшему доктору Авеллони, но я просил бы не использовать мои свидетельства в качестве материала для его научной работы. Более того, прошу уничтожить это письмо сразу после того, как Вы его прочтёте. Мне совершенно ни к чему нелепые слухи, которые немедленно просочатся в Лондон, - стоит кому-то у меня на родине узнать о том, что Гендель выращивает свою музыку в кадках.
При этом надеюсь всё же, что письмо это будет небесполезно в Ваших разысканиях, и остаюсь нижайшим покорным слугой.
Георг Фридрих Гендель.
Телеман — Генделю, 3 июня 1736 г.
Дорогой друг!
Только что получил от вас письмо, прочёл и немедленно уничтожил его - как вы и просили. С тех пор, как я писал вам последний раз, произошло множество событий, и вот самое главное: Astrofytum погиб! Увы, погиб безвозвратно! Я не устаю оплакивать мой кактус, а вместе со мною и вся учёная клика, которая с момента его смерти наладилась что ни день устраивать скорбные паломничества в мою оранжерею.
Astrofytum зачах, тому виной - проклятые докторишки во главе с этим надутым чурбаном - Авеллони. Они, видите ли, хотели исследовать способности растения к мимикрии, при этом совершенно не учли нежную душевную конституцию нашего дружочка.
Они оскорбили и замучили его.
И всё это произошло в моём доме! Стоило мне отъехать на пару дней (меня попросили крестить сына одного из моих друзей-музыкантов, и я никак не мог отказаться), как эти беспардонные мартышки оккупировали моё жилище, выпили бочонок прекрасного ганзейского вина и убили мою мечту, чудесный цветок моей души.
Сперва они даже не потрудились объяснить что произошло, но видя, что я настаиваю и не успокоюсь пока не получу полный отчёт, Авеллони рассказал мне всё: он-де был убеждён, что качество и смысл музыки не имеет особого значения, мол, наш кактус примет всё, что ему ни скорми – услышит, переварит и преобразится соответственно. И они, эти исчадия, пригласили шарманщика (вы слышите, Гендель, шарманщика!), заплатили несчастному за ночь вперёд, и оставили его в моей оранжерее, строго-настрого наказав играть без перерыва.
Наутро всё было кончено.
К его чести нужно добавить, что Авеллони рвал на себе волосы и даже предложил мне денежную компенсацию, но я был безутешен - ни к чему мне его медяшки, раз невозможно вернуть к жизни моё сокровище!
Ах, Гендель, если бы вы знали как мне жаль его! Особенно теперь, после того как я узнал вашу историю. Возможно, если бы они догадывались, если бы они лучше представляли себе с чем имеют дело...
Но полно стенать и хныкать...
На будущий год декан планирует экспедицию в Мексику, и клятвенно обещает добыть для меня такой же точно экземпляр (разумеется, я ему ни на грош верю).
Дорогой мой Гендель! Чем больше я думаю об этой истории, чем глубже пытаюсь понять с чем нам довелось столкнуться, тем лучше вижу: всё к тому, что нам нужно быть внимательными к самим себе, а уж потом искать ответы, глядя на растения или на пирамиды, изучая животных или вращение небесных светил.
Временами посреди ночи я поднимаюсь - внезапно, как на парад - и долго всматриваюсь, стараясь разглядеть в сумраке завиток ускользнувшего сновидения. Первый глоток воздуха приводит меня в чувство, и я начинаю думать о себе как о человеке, как о том, кто проснулся ночью. Смотри-ка, весь мир уснул, уснули стены, пол, постель и потолок, один одинёшенек - ты, вертикален как перст.
В такие мгновения мне чудится, что я догадываюсь о том что случилось на самом деле, о смысле нашей встречи, и о том, что произойдёт с нами дальше.
Остаюсь нижайшим покорным слугой.
Георг Филипп Телеман
|
Июнь 25, 2007
Май 11, 2007
01:46 am - БЕЗ ЗВУКА
Смерть — это старый немецкий маэстро.
Поль Целан
1.
Моим братьям Карлу и Иоганну Бетховенам.
Люди, объявившие меня озлобленным, упрямым мизантропом — как вы несправедливы! Вот уже шесть лет мой недуг усугубляется, из года в год я теряю веру в излечение… Наделённый от природы живым темпераментом, имея склонность к тёплому человеческому общению, я должен укрываться и вести замкнутый образ жизни. При этом я запрещаю себе намекнуть (или — тем более — объявлять открыто) окружающим: говорите громче, ещё громче! Ведь я глух!
Мыслимо ли открыться в слабости чувства, которое должно быть у меня намного совершеннее, чем у других, чувства, которым я владел когда-то так, как им владеют, наверное, немногие из музыкантов?! Невозможно… Я должен быть один.
Оказавшись среди людей, вновь и вновь испытываю страх разоблачения… и всё же меня тянет к ним, я не могу устоять. Но каково унижение когда кто-нибудь, стоя рядом со мной, слышит далёкий звук флейты — а я не слышу! Подобное доводит меня до отчаяния, недостаёт лишь малого, чтобы я покончил с собой. И только ОНО, искусство — удерживает меня.
Да, мне кажется невозможным покинуть мир раньше, чем исполнено то, к чему я себя чувствую призванным. Терпение — вот ключ… Я овладел этим искусством в совершенстве.
Господи, ты знаешь меня, знаешь мою любовь и желание добра! Вразуми их! Пусть тот, кто прочтёт это, подтвердит, что люди были несправедливы ко мне, несчастливец же пусть утешится, найдя во мне брата.
Вы, Карл и Иоганн, тотчас после моей смерти попросите профессора Шмидта описать мою болезнь и сделать её подробности известными, чтобы по крайней мере после моей кончины мир примирился со мной.
Вместе с этим объявляю вас обоих наследниками моего состояния. Разделите его по совести, живите в согласии. Благодарю друзей, в особенности — князя Лихновского и профессора Шмидта.
Да свершится!
С радостью спешу навстречу гибели. Но если она придет раньше, чем представится мне случай полностью проявить свои способности в искусстве, приход её будет преждевременным.
Прощайте, не забывайте меня совсем, я заслужил это, ибо при жизни часто думал о вас. Будьте же счастливы!
Гейлигенштадт, 6 октября 1802 годa
2.
Бетховен – Сизиф, придавленный собственным бременем. До него не было глухих композиторов.
После него многие пытались писать музыку так, будто оглохли и ослепли, но это никому не удавалось.
Романтическое – попытка ЗАГЛУШИТЬ разочарование, нехватку. Заранее обречённая, и цепляющаяся за эту свою обречённость, будто в ней, обречённости, и содержится весь её смысл. Чем громче я скажу о своей боли, тем больнее мне будет говорить о своей боли. Развяжите мне руки, и я вылью на вас ушат боли. Корыто боли. Я пропущу свою боль через мясорубку (чтобы стало больнее) и буду кормить вас этим фаршем – пока вам тоже не станет больно.
Буддизм навыворот: 1) мир есть страдание, 2) моё собственное страдание, 3) нет ничего, помимо страдания (моего), и 4) лишь в него, в это страдание – безвыходное и окончательное - верю. Ради него живу.
Бетховен знает: его унизят, обидят, ему не поверят, оболгут, ему не позволят, при случае – ограбят и обойдут. Пригласив на обед, ему дадут стул с подпиленной ножкой.
У него есть все основания для того, чтобы так думать.
Он некрасив, ведёт себя грубо и гадко. Его не хотят. С ним не считаются. Его не любят.
Всё это – романтизм в чистом виде.
Встретишь такого на улице, поздороваешься – в меру приветливо, с достоинством, а он – мимо – будто не слышит, бормочет тихонько под нос (сочиняет на ходу?), волосы - дыбом, взгляд – мутный, нездоровый. А ведь ещё вчера одолжил ему десять крон, и уже спрашиваешь себя: зачем?
Это ли не трагедия?
После Бетховена не было больше романтиков. Шуман сошёл с ума, Шуберт был тяжко болен и умер молодым. Шопена терзали женщины. Брамс был нерешителен и страдал. Чайковский – сами знаете... Вагнер... Плюнуть некуда.
Ни один из них не оглох.
Последний романтик – Шёнберг, и "Просветлённая ночь" – последний вхлип романтизма. Но Шёнберг (еврей) очень быстро понял, что страдать – нелепо. Зачем страдать, если можно не страдать?
Это вопрос не мог прийти в голову нееврею. Здесь чисто еврейское благоразумие встречается с еврейским же стремлением к совершенству. "Боящийся несовершенен в любви" – очень по-еврейски. Иногда кажется, что Экхарт, который был анти-романтиком, сам того не зная, был к тому же самым что ни на есть еврейским евреем.
Это не он сказал – про любовь, но слова – его.
3.
Музыка Бетховена откровенно груба, её грубость напоминает эпатаж футуристов. Жёлтую кофту Маяковского. Как мог написать Бетховен 4-й концерт, нежнейший – нам неизвестно.
Это, наверное, не он писал.
Или это написал Бетховен, которого вдруг полюбили, которому – пусть ненадолго - одолжили надежду и веру, и он это принял.
|
Январь 13, 2007
02:12 pm - Jesus' blood never failed me yet
Jesus' blood never failed me yet
Never failed me yet
Jesus' blood never failed me yet
There's one thing I know
For he loves me so...
Наверное я мог бы стать похожим на вас.
В конечном счёте все вы однажды становитесь похожими на меня. Я видел лорда Брюса незадолго до смерти: он был похож на меня. Вы бы удивились.
Все приходят ко мне, я ни к кому не хожу. Даже в гости не хожу. Даже когда меня приглашают. Хендерсон звал меня в гости, я не пошёл.
Это было очень давно. Может быть десять лет назад. Или двадцать.
Хендерсон умер.
Он умер какое-то время спустя после того, как звал меня в гости (а я не пошёл). Всё это было очень-очень давно.
У меня нет времени.
Я не знаю который теперь час. Я не знаю который теперь год.
Наверное, мне пятьдесят лет. Или сто.
Я помню как строили лондонское метро.
Хендерсон жил в своём доме, и каждый день ходил на работу. У него были жена и дети. Иногда он приходил ко мне поболтать. Тогда я жил на лавочке — третьей от эскалатора.
Хотя… Кажется, тогда ещё не было эскалатора. Или был…
Ладно.
Теперь я сплю на пятой от эскалатора лавочке. От левого эскалатора — пятой. От правого — третьей. Справа от меня спит Кровавая Мэри. Иногда она ходит ко мне в гости. Я к ней не хожу никогда. Мэри говорит, что у неё был муж. Я в это не верю. Вы бы тоже не поверили.
Хэндерсон был славный малый. Глуповат немного. Это было очень давно.
Он спросил как меня зовут. Я как-то назвался. Он спросил почему я здесь сплю. Я уже говорил, что он был глуповат? Ладно.
Я сказал: ну блин, я же должен где-то спать! Что за вопрос: почему? — Нет, но почему здесь, в метро?
Такой он был мужик, Хэндерсон. Задавал вопросы.
Почему ты пьёшь?
Хэндерсон, тупица! Если я протрезвею, мне не захочется жить на лавочке в метро. Мне будет противно здесь спать. И что тогда? Я найду работу — такую как у тебя, жену — такую как у тебя, нарожаю детишек и стану таким как ты. Тупицей.
И меня убьёт током — совсем как тебя. Ты этого хочешь?
Порой он был совершенно невыносимым человеком.
Вы не поверите, однажды он принёс мне сто фунтов. Просто сунул в кулак — сто фунтов одной бумажкой. На, говорит, купи себе что хочешь, но только не выпивку. Я прослежу. Буду ходить за тобой и смотреть что ты покупаешь.
Ну не дурак?
Тут живёт один русский. Пьотр. Молодой совсем, тоже дурак. Этот думает, что он здесь случайно. Временно. Он не знает, что времени нет.
Как можно говорить с таким человеком?
О чём можно говорить с человеком, который не знает, что времени нет?
Мы с Хэндерсоном пели вместе. За это я его уважаю. У тебя есть работа, жена, дети, ты не знаешь, что времени нет, и всё же поёшь в метро, за компанию со старым алкоголиком, который даже имени своего не помнит.
Это заслуживает уважения.
Я тогда даже, помнится, подумал: ну ладно, схожу к тебе в гости. От меня не убудет. Максимум: меня обругает твоя жена, или, что гораздо хуже, пожалеет. Или детишки твои будут морщить носики: папа, почему от дяди так воняет? Или собака твоя облает…
Нет, не пойду.
И потом, дома у тебя, наверное, петь не захочется. Иначе почему ты приходишь петь сюда, ко мне?
Я часто смотрю на людей. Мне их жалко: они совсем ничего не понимают.
Ездят в этих дурацких поездах. С ума сойти. Мне бы никогда не пришло в голову ездить в метро. Метро — не для этого.
В метро хорошо петь. Тут звук хороший. Вы знаете о чём я.
Это когда поезд ещё не пришёл. В промежутках.
И по ночам.
В последние годы сюда по ночам всякие ходят.
Однажды пришли сразу человек десять: молодые все, глупые. Говорят: дед, давай мы тебя подожжём и посмотрим как ты будешь умирать.
Дураки.
Человек, у которого нет времени, не может так вот запросто умереть. Я бы давно уже умер, если бы это было так просто.
Ну давайте, говорю, поджигайте.
Они и стали меня поджигать — зажигалкой. А я пел. Ну, они, конечно, потели — то с одной стороны подожгут, то с другой. А я не горю. Тогда они меня побили немного и ушли.
Тупицы.
Они думали, мне будет больно.
Но мне не бывает больно.
Вот если бы я был таким как ты, Хэндерсон, мне было бы больно. Почти всё время. Мы пели, и я видел, что тебе больно. Больно жить. Больно болеть. Больно умирать.
Если бы тебя подожгли, ты бы сгорел как спичка.
Хорошо, что ты умер от удара током. Хорошая смерть.
Я не знаю почему люди так глупы.
Может быть, вы знаете?
Что, уже всё готово?.. Ну давайте. Давайте сюда эту хреновину. Куда петь? Прямо сюда? А вы не хотите? Ну чёрт с вами, сам спою.
Слушайте:
|
Декабрь 17, 2006
06:59 pm - ДНЕВНИК НАБЛЮДЕНИЙ ЗА ПРИРОДОЙ
3-е декабря 2006-го года
~
Свет электрической лампы отражается в окне, прикрытом шторой: в результате сложной оптической трансформации мерцающий шар делится на два полушария, каждое из которых в свою очередь рассыпается на множество cветящихся фрагментов. Стоит повернуть голову, они тут же смешиваются в иной пропорции, и вся комбинация меняет форму - как в стёклышке калейдоскопа. Уличный шум прибавляет зрелищу убедительности, в какой-то момент забываешь, что это - нерукотворное. Можно надеть наушники или сесть с книгой, но я продолжаю смотреть, покачивая головой из стороны в сторону - как кобра под гипнотическим взглядом факира.
~
Так часто сам забываешь о том кто ты такой, что порой просто диву даёшься - насколько легко удаётся навязать остальным-прочим убедительную иллюзию собственного присутствия.
~
Вышел на двор. Глянул вверх, и обмер: летучие мыши текут в чёрном небе - как лебеди, как белые. А внизу, прямо под ними люди идут, прямо под ними, огибая меня, будто я - остров.
~
В полнолуние лица женщин приобретают дополнительный контур – будто заслонку печную приоткрыли. То отблеск прометеевой искры: одна из дочерей адамовых спросила у прометея огонька, прикурила и пошла: так люди стали огнебоги, а недотыкомку приковали.
За грехи наши.
А что – не прикуривай кому попало. Не таксист.
~
Идущий навстречу мужчина останавливается как вкопанный, лицо его озаряется: ба! - жестикулирует, подмигивает, строит уморительные гримасы. Улыбаюсь в ответ, киваю, замедляя шаг, тщетно пытаясь припомнить черты, повадку, мысленно сканируя список знакомых, полузнакомых, едва знакомых... ничего. Никого. Тут незнакомец замирает на месте, взгляд его расслабляется. Глядя поверх моей головы, он протискивается мимо и быстрым шагом удаляется прочь, оставив меня с разинутым ртом и ладонью, протянутой в пустоту. Неизвестный доброжелатель, сидящий на лавочке, сочувственно пожимает плечами.
~
Есть люди, сложением и чертами лица настолько напоминающие животных, что каждая встреча с ними становится особого рода развлечением: тончайшие нюансы речи, жестикуляция и походка, гримасы и ужимки - всё то, что обычно не распознаётся нами по отдельности, но естественным образом складывается в цельный человеческий образ, здесь немедленно становится объектом пристального (и несколько извращённого) внимания.
~
Хайдеггеровская «оптика метафизики».
Как если бы слепой вооружился биноклем.
~
Все стулья в моей комнате поставлены "лицом к стене", как если бы мне приходилось, подобно Бодхидхарме, проводить время, изучая сплетение микроскопических трещин штукатурки. На самом деле я никогда не сижу на стульях, все они предназначены для гостей. Мне поставлено тяжёлое "хозяйское" кресло, подаренное каким-то доброхотом, чьё присутствие в моей жизни ограничилось единственно этим подарком, ни лица ни имени теперь уже не упомнить. Большую часть времени я провожу в этом кресле, забравшись на сиденье с ногами, меняя позу всякий раз когда меняется течение мысли. Возможно, всё происходит ровно наоборот: поза влияет на состояние сознания таким, например, образом, что письма я пишу, сложив ступни лодочкой, а стихи сочиняю исключительно в полу-лотосе. Вот и теперь я сижу в этом кресле, думая о том, что порабощён окончательно и бесповоротно. Я - раб кресла: точно так же, как во времена "Тысячи и одной ночи" добрым людям случалось повстречать раба лампы или джинна, приставленного охранять состояния, нажитые неправедным путём.
~
Холод. Мозг едва тлеет. Дую в кулак, разминаю пальцы. Три утра. За окном - космос.
~
К четырём поднимается ветер, у соседей звенят духоловки - тонкие металлические пластины, подвешенные на верёвках: в воздухе повисает протяжный тусклый звон. Духи, которых привлекает этот инструмент, похожи на персонажей чёрно-белых фильмов ужасов 30-х годов: выбеленное лицо, пластика и мимика жертвы церебрального паралича. Один за другим они карабкаются на балкон и располагаются вокруг источника звука, обмениваясь жестами, но не произнося ни слова. Унылое металлическое бряцание для них - всё равно что уличный костерок для компании озябших нью-йоркских бомжей.
~
Наутро ветер усиливается. Над городом повисает тяжёлая туча, которая, однако, не проливается дождём, но продолжает маячить у всех на виду, словно дурное предзнаменование. Ветер носит мусор и пыль, посреди улицы образуются пыльные смерчики и карликовые мусорные тайфуны. Собаки, выгуливающие заспанных хозяев, воротят морды и жмурят глаза. Лавочники выходят из дому, чтобы продать хлеб и молоко утренним покупателям, но увидав что творится в природе, возвращаются в свои дома. И только когда вконец измотанные напрасным ожиданием существа, растенья и каменья начисто забывают о том, что находятся под климатическим гнётом, успев попривыкнуть, притерпеться к этому безобразию, на асфальт падают две-три капли.
~
Тель-авивский старьевщик так чисто выпевает утреннюю арию - altisa(до)hen(соль), что просто диву даёшься: как человек совершенных вокальных данных умудрился выбрать профессию столь скудного муз. репертуара.
~
В парке. Подошла маленькая востроносая девочка с бутылкой минеральной воды и с самым серьезным видом сообщила о том, что вода – мокрая. «Откуда ты знаешь?» – переспросил я. Она заглянула в бутылку одним глазом, будто решила проверить – не изменилось ли что за прошедшее время, утвердительно кивнула и протянула ее мне со словами: «Посмотри, сам увидишь!»
Я посмотрел.
Мокрая.
~
Старухи невероятно трогательны.
~
Проезжая мимо отеля "Дан-Панорама", поймал себя на мысли, что непрочь на денёк-другой одолжить жизнь какого-нибудь туриста, неспешно прогуливающегося по набережной или попивающего кофе в холле, типичного небокоптителя, не обременённого профессиональными и семейными обстоятельствами.
Ничтожность событийного ряда.
Cтремительно убывающая (подобно пароходному дыму) струйка времени.
~
Едва заметное шевеление за левым плечом, что-то вроде лёгкой щекотки - всякий раз, когда в автобус входит полицейский из службы охраны транспорта.
~
Принёс на работу фисташек. Подошли сотрудники - фотографы, дизайнеры и модели, заинтересовались: что это у тебя? Фисташки. Хотите? Ещё бы не хотим! Давай их сюда! – и съели мои фисташки. Сотрудники съели мои фисташки, и скорлупу выбросили в мусорное ведро. Ничего не осталось, даже на развод ничего не осталось (а я так хотел посадить фисташковое дерево – прямо во дворе, куда выходят окна моего кабинета). Завтра принесу им миндаль. Говорят, если съесть много миндаля, можно отравиться и умереть, не сходя с места.
~
Фотомодели - невесты христовы, девы.
Невинные. Невиновные. Они выходят из волн на манер Афродиты. Сигают с утёса. Чистят зубы. Кусают шоколад. Мажут сухарики маргарином.
Их тела неописуемы. Тела - формулы. Строго говоря, у них нет тел, но есть безымянный орган, который производит нечто, обратное зрению. Нечто такое, что позволяет им без особых усилий, естественным образом наполнить собою обозримое пространство.
Фотомодели как одуванчики - до первого ветра.
Они как души самоубийц, неспособные расстаться с теми, кого любили. Позвольте им всё. Купите шоколад и зубную пасту. Поезжайте на Гавайи. Сушите волосы. Пейте Божоле.
Любите их пока они с нами.
~
Деньги - тонкие чёрные лучики, бегущие по проводам.
~
Чихая, лицо складывается в кукиш (режиссёр это вырежет: глупым можно быть, но не казаться), я выгляжу глупо когда не знаю как выгляжу, когда мне нет дела до этого. Ясно, что окружающие не готовы смириться с подобным положением: однажды тех, кто выглядит глупо, подвергнут вивисекции, и города наполонятся людьми с одинаково просветлёнными - помноженными на самое себя - лицами.
Чихать и предаваться любви будет позволено через платок.
Спиноза, Декарт, Юм, Штирлиц, Билл Гейтс... - мы станем похожими на них. Мы станем такими же, как они. Мы станем ими.
~
В раздевалке гулко хлопают металлические дверцы шкафчиков, за кирпичной перегородкой - мерный плеск: кто-то стоит под душем, намыливая голову, плотно зажмурив глаза. Голоса звучат неразборчиво, смазанно, будто все разом воды в рот набрали, в воздухе - пар и сладковатый запах хлорки. Кафельный пол залит по щиколотку: люди движутся медленно, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться. Пространство наполнено телами, каждое из которых перемещается в соответствии с заданной траекторией, то и дело взмахивая руками, чтобы сохранить равновесие.
Но - стоит выйти наружу, взгляд наводится на резкость, предметы внезапно становятся твёрдыми, и тебя не покидает ощущение, что о любой из них можно порезаться или уколоться.
~
Я удаляюсь от себя самого - когда на меня смотрят другие.
~
После урока тайцзи-цюань зашёл в гастроном. Продавец, седенький хиппи, простоволосый как моисей, смотрел-посматривал на мою суму оружейную, и вдруг спросил: что у тебя? гитара?
Не гитара, но охапка предметов. Железо, и дерево, и бамбук.
Что же предметы твои?
Вот меч-цзянь - обоюдоострый, узкий и длинный как меч-рыба. Вот сабля-дао - широкая и тяжёлая, можно смотреться в неё как в зеркало и ею же бриться. Вот буковая палица: крестьянская баба с коромыслом. Вот раскрашеный веер: то опахало, то ножницы - изменчивый и прельстительный.
Зачем же ты принёс мне: веер, и палицу, и саблю, и меч? Зачем это - здесь - в гастрономе? - спросил продавец.
А ну как разбойники?
Разбойники? - с большим сомнением переспросил он.
Пираты в косынках? Кровавые флибустьеры? Те, что не оставляют свидетелей? Сарынь на кичку!
Пираты? - вновь усомнился продавец.
Вижу, ты не по этой части. А драконы?
Драконы! - оживился он. - это - совсем другое дело!
Чешуйчатые твари, огнеязыкие, вздымающиеся из морских недр. Дракон способен вскипятить море - одним яростным взглядом. А что ты со своим кассовым аппаратом?
Драконы, - мечтательно повторил продавец, пробивая мне выходные талоны. - то, что нужно!
Ты вернул мне надежду, - сказал продавец.
Какую надежду? На что? - я не понял, но смолчал, подумав: всё так и есть, ему улыбнулось сегодня, и я был при этом.
~
А в полдень вошёл поэт Е., молвил: "Дайте мне 5000$ в месяц, и я лишу вас Точки Опоры". Я ответил, что за наличные$ каждый может, а вот - попробуй лишить нас Точки Опоры, питаясь дикими злаками и саранчой. Поэт Е. крикнул аистом и выпорхнул в окно как вампир. Всего пятнадцать минут спустя, расхаживая под моими окнами, поэт Е. предлагал за сотню$ лишить Точки Опоры какую-то юницу. И я подумал о том, что время, увы, не пощадило поэта. Сердце его остыло, и глотка, звучавшая прежде чудесной тромпетой, охрипла и напоминает теперь заслуженый боевой горн.
~
Однажды люди, возможно, поймут, что не было никакого искусства, а была одна лишь медицина.
Мишо
Однажды люди, возможно, поймут.
Что не было никакого «искусства».
Что не было никакой «медицины».
Что не было никакого «человека».
Что не было никакого «какого».
Что «автор» не умер, не было никакого «автора».
Что «история» не кончилась, не было никакой «истории».
Что «вселенная» не расширяется, нет никакой «вселенной».
Мама, что мы будем делать, когда люди это поймут?!!
|
Декабрь 15, 2006
04:48 pm - Erlkönig
Отец! Отец! Разве ты не видишь Лесного Царя?
Гёте, "Лесной Царь" (прозаический перевод М.Цветаевой)
Ферстль, вон из класса!
Никакой реакции.
Ферстль, встань и выйди из класса!
Ноль внимания. Белокурый подонок. Скотина.
Ферстль, если ты сам не выйдешь, я помогу тебе, клянусь твоей жирной жопой! Смотри, Ферстль, я беру розгу, окунаю в раствор соли... Кстати говоря, Швинд, что происходит с кристалликом соли, который попадает в воду?
Он растворяется, господин учитель.
Значит ли это, что он исчезает совершенно (Ферстль, я иду!) или всё же присутствует где-нибудь тут, поблизости, в том или ином виде? И что же происходит с водой, в которую попадает такой кристаллик? Адамбергер?..
Вода становится мутной, господин учитель.
Всеобщий смех и ликование. Учитель, низенький толстый очкарик с волосами, торчащими на все стороны света, движется по направлению к "камчатке", помахивая на ходу розгой, рассекая со свистом воздух.
Твоя правда, Адамбергер. Вода становится мутной. Она насыщается. И что же кристаллик, друг мой, что происходит с маленьким кубиком соли, который попадает в чужеродную среду? Куда же он пропадает?
Он... Я не знаю, господин учитель...
Ты не знаешь... А вот и я, Ферстль. Становись на корточки, свинья. Спускай штаны. Кристаллик соли, дорогой Адамбергер. Маленький, твёрдый, хрупкий. Его беда в том, что он - черезчур самонадеян. (Ферстль, твои пять с половиной ударов розгой, и – полное отпущение грехов. Имеет смысл потерпеть. Ррррразззз!..). Он слишком хрупок для того чтобы позволить себе такое поведение. Смотри, самим своим существованием он оскорбляет воздух и воду. Они стремятся поглотить его (Два!.. Ферстль, не ори, недолго осталось!). Если поднести его поближе к глазам и присмотреться, можно увидеть удивительные вещи. Там, внутри, целый мир, совершенно отличный от всего, к чему вы привыкли (Тррррри!..).
Так... Знаете что, мне надоело. Ферстль, пошёл вон. Тебя даже пороть противно.
Господин учитель, можно остаться?
Совершенно ни к чему, Ферстль. Считать свиные туши ты уже умеешь. Зачем тебе оставаться?
Интересно про соль. Как она растворяется.
Разве ты не почувствовал этого – на собственной шкуре?.. Ну хорошо. Оставайся. Но если опять станешь пакостить, берегись!.. Гомер называл соль "божественной". В его времена соль ценилась превыше золота. Христос говорил апостолам: "Вы – соль земли". Почему он так говорил, Шотт?
Я не знаю, господин учитель.
У тебя есть отец, мать? Братья? Сёстры?
Есть, господин учитель.
Помнишь ли ты что сказано в Святом Писании о тех, кто обратился к Господу?
Сказано, что у Христа нет матери, и отец его – Отец Небесный.
Ты умнее, чем выглядишь, Шотт. Выходит, что соль появляется из земли так же точно как Христос вышел из людей. Он оставил семью, друзей, и ушёл к Господу. И умер на кресте.
Шум, смешки, возгласы.
Молчать! Это ещё не всё. Вот я беру один-единственный кристаллик соли и бросаю в стеклянную банку с водой. Что происходит, Адамбергер?
Он исчезает, господин учитель.
Верно. Исчезает без следа. А вот я беру коробку и высыпаю всю соль... Что теперь?
Соль больше не растворяется.
Точно. У тебя хорошее зрение. Христос был один, поэтому его смерть была неминуема. Но когда крупный кристаллик растворяется в воде, вода становится солёной, верно, Ферстль? Так смерть Господа нашего на кресте изменила нас навсегда.
Но, господин учитель...
Разве я разрешил тебе говорить, Ферстль?
Нет, но...
Что ты можешь сказать, негодяй?..
Вы говорите, апостолы были как соляные кристаллы, и Иисус – тоже. И это потому, что оставили родителей и как бы отделились от них...
Ого!.. на тебя совсем не похоже. Что заставляет тебя слушать и вникать (помимо хорошей порки)?
Вот я и думаю, господин учитель... мой отец держит мясную лавку, я его столько раз просил не отдавать меня в мясники... для меня это - смерть... а он... говорит, что я глуп, что сам не знаю своего счастья... простите за неуместное сравнение, но ведь и ваш отец - господин директор - приставил вас сюда, учительствовать, хотя... мы же знаем, что вам не слишком нравится тут... с нами... все они одинаковы... отцы, я имею в виду...
Ферстль, поди сюда...
Я совсем не то хотел сказать... я...
Не бойся, иди, иди сюда. Стань вот тут, лицом к классу. Посмотрите на него. Майер, не нужно скалиться. Видите этого человека? Только что он сделал первый шаг – к тому, чтобы...
Внезапно распахивается дверь, входит директор.
...постичь сложное, невероятно затейливое устройство мироздания. Химия – царица наук, никогда не забывайте об этом. В следующий раз мы разберём понятие диффузии.
Урок окончен.
|
Декабрь 9, 2006
06:45 pm - La Folia
1.
Согласно раннебуддийской философии, мир является чередой вспышек-пульсаций, биений, каждое из которых несёт в себе черты предыдущего, но не "продолжает" его прямо и непосредственно, не "следует" ему, и не повторяет механически - подобно шагу часовой шестерёнки, приводимой в движение другой шестерёнкой. Если задуматься, это не так уж удивительно: время в виде протяжённости, некоего гигантского полотна, простыни, по поверхности которой карабкаются живые существа – идея западного ума, не подтверждаемая чувством. Буддисты полагали, что вместо причинно-следственного механизма в виде линии, направленной из прошлого в будущее, у нас имеется мгновение.
Одно единственное.
За ним – ещё одно. Также – единственное в своём роде, неповторимое и тождественное лишь себе самому.
И ещё мгновение.
Мгновение за мгновением, каждое – уникально, каждое содержит в себе всё сущее.
Мой преподаватель философии буддизма, Игорь Анатольевич Козловский, в качестве иллюстрации к сказанному приводил куплет популярной песни из советского кинофильма:
Призрачно всё в этом мире бушующем.
Есть только миг - за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим.
Именно он называется жизнь.
2.
La Folia – это монашеские чётки. Мы движемся по спирали, каждый новый виток - мир, увиденный под другим углом. Вновь узнанный. Заново. Другой мир.
Казалось бы, тоже самое можно сказать о любой форме остинато: пёрсолловский граунд или неаполитанская Gallarda или Ciaconna в любом виде, Canarios.
Но нет. La Folia – единственная в своём роде. Мелодическая линия, одна-единственная фраза, которая, собственно, и является путеводной нитью фолии – в ней всё дело.
3.
Эта фраза заключает в себе историю Творения.
4.
Четыре четверицы:
Утверждение >> Сомнение >> Пресечение сомнения >> Вопрошание
Предположение >> Согласие >> Возвращение >> Отступление
Утверждение >> Сомнение >> Пресечение сомнения >> Вопрошание
Ответ >> Полагание >> Возвращение >> Подтверждение
Так дышит мир.
|
Декабрь 8, 2006
11:00 pm - zoo
1.
Жил-был в зоопарке слон по имени Слон. Слон был толст и никто его не любил: дети его не любили, взрослые его не любили, звери его не любили, и даже директор зоопарка его не любил, несмотря на то, что в договоре о найме черным по белому было написано: «ОБЯЗУЮСЬ ЛЮБИТЬ ЗВЕРЕЙ» - и подпись.
2.
Вот однажды вывели слона погулять, - а надо сказать, что к сожалению все до единого работники зоопарка терпеть не могли Слона, то и дело они вздыхали и думали про себя: «Просто черт знает что, а не слон! Ну разве это слон? Вот раньше были слоны – всем слонам слоны – могучие, стройные... А это что? Размазня какая-то, а не слон! Тьфу на него!» - тем не менее, вывели они его на прогулку, а что делать – слону, пусть и не самому стройному тоже гулять положено.
3.
Вот идёт себе слон по территории зоопарка, идёт и думает: «Ну хорошо, я – толстый». Идёт себе дальше. Останавливается и думает: «Ну ладно, я – толстый, за это вы меня не любите». Постоял, подумал, только собрался дальше идти, как ему в голову внезапно пришла СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ. Она была такая яркая, что Слон зажмурился и чуть не упал.
4.
Тут нужно разъяснить читателям, что СПАСИТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ слонам посылают Слоновые Ангелы. Они выглядят почти так, как вы их себе представили: маленькие розовые слоны с крыльями, но ко всему прочему у каждого по два хобота – левый и правый. Левый хобот нужен Слоновым Ангелам для утешения Достойных слонов, а правый – для наказания просто Непослушных и по-настоящему Плохих слонов.
5.
Как только СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ пришла ему в голову, Слон тут же остановился и с размаху уселся на землю. Так шлёпнулся, что земля задрожала и все, кто был в этот момент в зоопарке, подумали: «Ага!» А директор подумал дважды: «Ага! Ага!», потому что земля просто так не дрожит и наверное, совсем неспроста дрожит земля в зоопарке, за который директор отвечает головой перед вышестоящим начальством. Так что – первый раз он подумал «Ага!» как и все прочие – от неожиданности, а второй раз – по служебной обязанности.
6.
Подумав «Ага! Ага!», директор выскочил из кабинета и как можно быстрее направился в сторону эпицентра зоопаркотрясения. Увидев Слона, сидящего с немного задумчивым, но очень довольным видом, директор в третий раз подумал: «Ага!» - и тут мысль его совсем застопорилась, как это бывает с неисправной машиной на плохой дороге, поскольку слон сидел там, где обычно слоны не сидят, сидел на самой что ни на есть проезжей части, и за его широкой спиной и прямо перед толстым его животом выстроились уже две громадных автомобильных очереди. Автомобили гудели как сумасшедшие, а Слон, зажмурившись от удовольствия, тихонько раскачивался на месте, словно кобра под музыку циркового факира.
7.
Работники зоопарка уговаривали слона освободить проезжую часть, но тот, как говорится, и в ус не дул. Уж они его и просили, и требовали, и ругали, и угрожали оставить без обеда, и приводили в пример послушных слонов древности, и стихи читали, и арии пели, и злобно пинали, ничего, абсолютно ничего не помогало.
8.
Несколько часов спустя стало ясно, что слон ВЗБУНТОВАЛСЯ и для его усмирения придётся вызывать специальное армейское подразделение – оснащенное противослоновой пушкой, которая стреляет слоноусыпляющими снарядами. И к вечеру подразделение прибыло.
9.
А к тому времени произошло много всяких всякостей: а)поскольку все без исключения работники зоопарка были брошены на Усмирение, зверей никто не кормил, б)и поэтому звери, особенно хищные, взбесились и бросались на прутья своих клеток, в)посетители пугались и расходились по домам, г)директор ругал подчиненных, а нескольких даже уволил, д)начальство ругало директора и грозило директору увольнением.
10.
Вобщем, у всех, кроме Слона, были КРУПНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ.
11.
Солдаты принялись выгружать и устанавливать противослоновую пушку. Они были готовы пойти на КРАЙНИЕ МЕРЫ, хотя никому по большому счёту этого не хотелось: ведь после того, как слон уснет, его нужно будет доставить в питомник, а потом – обязательно найти врача, ясно ведь, что слон – по меньшей мере ТЯЖЕЛО БОЛЕН, а какой урон нанесёт репутации зоопарка вся эта история – просто страшно себе представить. Вобщем, если раньше Слона просто не любили, то теперь его стали по-настоящему ненавидеть. «Хорошо было бы, если бы этого отвратительного толстого слона вообще не существовало на свете» - думали некоторые работники зоопарка, а самые злобные думали так: «Стреляли бы в него не слоноусыпляющими, а настоящими разрывными снарядами!»
12.
А слону – хоть бы хны! Сидит себе и сидит, уши развесив.
13.
Наконец, пушку установили и уже приготовились было стрелять, но тут с неба посыпались ТЯЖЕЛЫЕ ПРОТИВОТАНКОВЫЕ ВАФЛИ – это подоспела на помощь эскадрилья Слоновых Ангелов. Вафли покрыли всё вокруг двухметровым слоем ВАФЕЛЬНОЙ ТРУХИ.
14.
Конечно, в таких условиях Слона усыпить было совершенно невозможно, и армия позорно отступила, а самый главный генерал от возмущения такими методами ведения боя перекусил пополам курительную трубку, подаренную ему Президентом страны за выдающиеся боевые заслуги.
15.
Вобщем, я не знаю что тут ещё сказать. Зоопарк пришлось перенести в другое место, а с ним и проезжую часть дороги, директора уволили, на его место хотели поставить меня, но я отказался: бог знает чем кончится в конце концов эта история – слон-то до сих пор сидит на том же самом месте, ни на метр не сдвинулся, люди приходят туда каждый день, кормят, ухаживают за ним. Все теперь его любят, несмотря на то, что Слон с тех пор нисколько не отощал, скорее – наоборот, прибавил в весе (ничего не поделаешь - сидячий образ жизни не способствует похуданию).
16.
Ну вот и всё, наверное.
Ах, да... Мораль этой истории заключается в том, что СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ приходит в голову только в том случае, если...
...только тогда, когда...
...извините, мне тут подсказывают: только тогда, когда ей этого хочется... Это не я сказал...
...я не хотел этого сказать...
...извините...
|
Ноябрь 11, 2006
06:03 pm - Мечты и молитвы Исаака-слепца
...и на страницах книг - ни единой буквы.
Борхес, Хвала тьме.
Маргарите Меклиной
א
О старом Исааке говорили, что он не ослеп, но однажды просто перестал открывать глаза. Многие верили, что веки Исааку запечатали ангелы - пчелиным воском и мёдом. Чтобы потешить нас, Исаак перечислял людей в комнате и описывал их - одного за другим, но иногда ошибался, прибавляя тех, кого не было и в помине. Промышлял он тем, что лечил наложением рук и давал советы.
ב
В синагоге во время совместной молитвы его голос отрывался от наших голосов, и мы – один за другим - умолкали, глядя в изумлении как возносится его молитва. Когда служба оканчивалась, рав выносил чашу, чтобы Исаак мог напиться, а после – провожал домой, поддерживая его под локоть.
ג
В доме Исаака было множество книг, и когда мы спрашивали как же он их читает, Исаак отвечал, что нюхает каждую страницу, и видит написанное так же ясно, как если бы он читал глазами. Когда кто-то из нас не поверил этому, Исаак предложил выбрать книгу, открыть на любой странице и дать ему в руки. Он понюхал страницу и прочёл вслух:
ד
... поэтому в дни праздников является Творец взглянуть на всю разбитую Им посуду, и входит к нам, и видит, что нечему радоваться, и плачет о нас, и возвращается в Вышние, чтобы уничтожить мир.
ה
Услышав это, мы заплакали, ибо сочли слова книги дурным предзнаменованием, но Исаак сказал: "Не плачьте, ведь Он является нам не только в дни праздников, но – каждый день, и всякий раз удаётся убедить Его, что мир хорош, и тогда Он возвращается в Вышние, радуясь тому, что сотворил."
ו
Но мы заплакали пуще прежнего: "Исаак, твои дни сочтены. Ты скоро умрёшь, и кто тогда убедит Его, что мир – хорош? Кто станет спасать нас изо дня в день, заботясь о нас, любя нас и жалея – как это делаешь ты?"
ז
Исаак ответил на это: "Помимо меня будут у вас заступники и защитники перед лицом Его. Но если не поумнеете и не возвыситесь душой, станете так или иначе бедствовать и страдать." Мы попросили его: "Поговори с нами об этом", и он открыл книгу на другой странице, понюхал её и прочёл вслух:
ח
...молчание мое создало высший Храм, бина, и низший Храм, малхут. Люди говорят: «Слово – золото, но вдвойне ценно молчание». «Слово – золото» означает, что произнес и пожалел. Вдвойне ценно молчание, молчание мое, потому что создались этим молчанием два мира, бина и малхут. Потому что, если бы не смолчал, не постиг бы я единства обоих миров».
ט
Тогда мы спросили его: "Как же в молчании происходит твоё заступничество?" Исаак ответил: "Молитва хороша, но лучше молитвы танец. Я пляшу с вами и так беседую во Храме." Мы вспомнили, что часто потешались над ним, видя как слепой пляшет, и устыдились этого, и вышли от него.
י
На другой день Исаак умер и мы снова собрались в его доме, чтобы узнать кто станет теперь ответствовать перед Господом. С тех пор мы ежедневно собираемся после вечерней молитвы. Мир до сих пор стоит и звёзды не гаснут, - значит ли это, что кто-то взял на себя заботу, но не пожелал объявить нам об этом? Мы говорим, мы спорим, мы спрашиваем, мы читаем и записываем. Увы, это – всё, что мы можем.
|
Сентябрь 24, 2006
03:12 pm - ФРАНЦУЗСКАЯ МУЗЫКА
Ouverture
Рамо — геометр. Линии и точки. Отношение к мироустройству: внимательное — как у часовщика. Чуткое — как у сапёра.
Pantomime
Движение звука внутри сюиты напоминает логарифмическую линейку, составленую из разноцветных стёклышек. Музыка эта создаёт удивительное ощущение близи — на расстоянии взгляда клубятся подвижные, бесконечно изменчивые облака, которые по сути своей безвидны, и потому с лёгкостью перенимают сиюминутный характер, каприз, настроение момента.
Orage
Стоит взгрустнуть, как тут же пойдёт дождь, повиснут тучи: не чёрные и зловещие, но — декоративные, ОЗНАЧАЮЩИЕ пасмурное состояние рассудка, намекающие на него, его изображающие — так изобретательно и живо, что сама эта искуственность, неправда — становится совершенством. И вот посреди этого великолепного обмана вспыхивает звук — нота или короткая тема (часто в образе гобоя или флейты), которая рушит декорацию и возводит всё произведение в степень единственно возможной правды.
Air
Порой у Рамо встречаются интонации, вызывающие в сознании образ плачущего ребёнка: на лету схватывается горечь внезапной обиды, превращающей лицо в маску страдания. Всё это продолжается какую-то долю секунды, и уже следующее (на самом деле — то же самое) движение возвращает нас в состояние равновесия. Эти минимальные — всегда неожиданные — всплески создают ощущение колоссального объёма сюиты.
Contredanse
Вам никогда не позволят забыть, что это — танцевальная музыка, что она — телесна. Удовольствие, причиняемое ею, заставляет задуматься о том насколько мы вообще уязвимы для внешних ритмов. Вслушивание приводит к полному погружению и растворению в переживании текущего мгновения.
Голова легчает. Пот течёт ручьём. Подрагивающие листья деревьев за окном ощущаются на расстоянии как волоски на собственной коже. Окружающее выпукло и отчётливо — как после глубокого вдоха.
Minuet
Французов — Рамо, Куперена, Марэ или Люлли нужно слушать не в концертном зале, сидя по стойке смирно, а на ходу или танцуя. Людовик, Король-Солнце, был, как известно, танцор. В его присутствии присесть мог только Люлли, но сам король и минуты высидеть не мог, когда Люлли играл для него. Людовик ходил с мушкетом — на уток, а за ним шли придворные музыканты, вся сотня — во главе с композитором. По ходу действия исполняли «Охотничью Увертюру», и утки не пугались музыки, но шли умирать с просветлённым сердцем.
Когда Людовик заболел до смерти, доктора оставили его на погибель, но Люлли стоял у постели, играя на скрипке — сутки напролёт. Людовик танцевал внутри погибающего тела, он танцевал, запертый внутри камеры, которая мало-помалу подчинялась его движению, преобразуясь в танцевальную залу. К утру пришедшие за телом застали Короля-Солнце посреди комнаты на одной ноге: он продолжал танцевать, и Люлли играл ему.
После этого случая медицина, наконец, признала музыку сильнейшим средством против смерти, и многие умирающие пускались в пляс, и исцелялись.
Tambourin
Такая музыка напоминает подсмотренное в детстве у кузнечиков и муравьёв, когда отъятая конечность продолжает жить и ты нутром понимаешь, что целое — вовсе не сумма элементов, что лапка кузнечика — это кузнечик.
Bacchanales
Наслаждение музыкой — вот что я назвал бы подлиным развратом: разнузданным, ни с чем не сравнимым по размаху, зачастую сугубо физиологичным, без малейшего стыда и оглядки. Но разве можно испытывать такое удовольствие, когда вокруг столько постных физиономий? Как можно быть таким безалаберным? Кто простит тебе все эти пароксизмы страсти, минуты (или часы?) восторга, длящиеся благодаря одному лишь ритмичному колебанию воздуха, эти оргиастические пляски в пустой комнате, без свидетелей, это счастье на одного, счастье, которое невозможно ни с кем разделить, как бы тебе этого не хотелось...
|
Сентябрь 9, 2006
02:10 pm - СКАЗКИ И ИСТОРИИ
ТЕМПЕРАТУРА ГОРЕНИЯ
- Ещё мгновение, и я взорвусь, - сказал чайник. - Уснули они, что ли? Я устал. Из меня пар валит.
- Я бы на вашем месте не волновалась, - ответила крышка кастрюли. - В крайнем случае слегка подгорите...
- Легко сказать: "подгорите", - взволновался чайник, - у этих людей нет сердца. Вышвырнут без выходного пособия!
- Между нами говоря, - вмешалась лопаточка для помешивания, - это был бы не худший вариант. Подумайте сами: что вы теряете? В вашем-то возрасте...
Чайник обиженно засопел и подпрыгнул на месте. Негромкий звон прокатился по комнате. Мусорное ведёрко забубнило по-французски, совок шикнул, и ведёрко, запнувшись на полуслове, умолкло.
- Вода выкипела, - прошипел чайник. - Прощайте.
- Вы не исчезнете.- сказала плита. - но просто изменитесь. Возможно, даже не заметив этого. Возможно, вы останетесь самим собой, но изменится мир, или, вполне вероятно...
- Я горю. У меня плавится донышко. Горячо внутри. Я...
И чайник умолк.
- Так! - сказала тарелка, и повторила: так! так!
- Что с ним? Что с ним? - закричали чайные ложечки. - Он жив?
- Чайник! - сказала плита, - Отвечай. Это ты?
- Это я, - ответил сгоревший чайник.
- У тебя голос изменился.
Чайник засмеялся.
- Что с тобой? Тебе плохо?
- Эххххххх...
- Тебе хорошо? Чайник!
- Мне вос-хи-ти-тель-но!!! Мне так, как вам и не снилось! Уххххххххх...
- Как же так? - обиженно прогудел дымоход. - Это называется сгореть? Ах, чтоб тебя!
- Можно потрогать? - взмолилась портьера, лизнула красный, раскалившийся бок и мгновенно вспыхнула.
Кухня занялась, за ней и весь дом.
- Ну вот! Наконец-то, - пробормотал огонь, - а то: чайник то, чайник это, вскипяти воды, принеси дров... ах, нет, дрова - это, кажется, из дру... впрочем, не важно, не важно, не важно...
О ТОМ, КАК Я ВЕРНУЛ СЛОВАМ СМЫСЛ
Сегодня со мною заговорило слово великосветский. Оно сказало: «Никто не знает о том, что слова бессмысленны, и в этом - наша печаль, печаль слов». Я удивился, но продолжал, будто ничего не произошло, пересчитывать буквы в строке, которую хотел продать этим вечером. Тогда слово великосветский шлёпнуло меня по рукам и я сбился со счёта. «Ну хорошо, - отозвался с досадой, - я-то при чём?»
«Сделай что-нибудь!» - шепнуло оно.
Не то, чтобы я был сильно привязан к этому слову, скорее – наоборот. Но - не посмел отказаться, ведь речь шла – ни много ни мало - о моей репутации. И я сказал: «Ладно, посмотрим чем тут можно помочь», а про себя подумал: «Возможно, проще будет вернуть словам смысл, чем объяснить всем и каждому, что слова - бессмысленны».
И я вернул словам смысл.
Отныне каждое из них напоминает собаку, виляющую хвостом.
Или подъёмный кран, тянущий шлакоблок.
ТОЛСТОЕ И ТОНКОЕ
- Я утончаюсь, - пожаловалось Тонкое, - Меня уже почти не видно. Ещё пара ковшей времени, и я совершенно исчезну.
- Мне бы ваши заботы, - вздохнуло Толстое, - а впрочем... подвиньтесь, я расскажу вам о том, что значит вовремя, с надлежащим вкусом и разумением, исчезнуть.
И оно аккуратно, насколько позволил вес, присело на краюшек – чтобы ненароком не спихнуть собеседника с насиженного местечка.
- Начнём с того, что исчезают по крайней мере шестидесятью различными способами, - сообщило Толстое, – из них мне достоверно известно восемь. Внемлете?
- Внемлю, - пискнуло Тонкое, голосом ещё более тонким, чем прежде. Оно и в самом деле убавлялось в размерах - прямо на глазах. Толстое подозрительно прищурилось и поспешило продолжить:
- Впервые это произошло со мной во время войны Алой и Белой Роз. Я очутилось на поле боя, войска стремительно сближались: справа – конные рыцари в длинных белых плащах поверх дребезжащей бойцовской утвари, достойные витязи, всяк при бороде и роскошном арабском скакуне, титулованные особы, огнеглазые, гневные мстители...
- Да уж, - вздохнуло Тонкое тихонько, почти неслышно, вздрогнув от налетевшего ветерка, мучительно завибрировало. Толстое мягким движением уладило амплитуду его колебаний и сожмурилось, припоминая:
- ...слева – копейщики с алыми плюмажами на шлемах, все как один – юные красавцы, белокурые, статные, нецелованные отроки, одержимые безумием назревающей брани...
- Таю, - всхлипнуло Тонкое, тая.
- Погодите! Что вы...
Толстое с раздражением огляделось по сторонам.
Собеседника видно не было. Напрягая зрение, Толстое с трудом отыскало в воздухе полупрозрачную нить и осторожно, стараясь не повредить, намотало на короткую спичку.
Продев спичку в петлицу на старинный манер, оно продолжило рассказ об исчезновении.
Время близилось к полудню.
Из-за горизонта медленно прибывало диковинной формы облако.
ГОЛОС И МОЛЬ
- Что ж, теперь можно подумать и о поэзии, - пробормотала Моль, окончательно запутавшись в складках тяжёлого драпового пальто. Пальто висело в шкафу, шкаф стоял в прихожей, прихожая помещалась в квартире, а та - на третьем этаже старого трёхэтажного дома - последнего в ряду таких же точно старых трёхэтажных домов по улице Вознесенской.
- Этаж последний, - сказала Моль и повторила, пробуя каждое слово на вкус: Этаж - какой?.. правильно: последний. Как поцелуй, париж, танго, укус или ангел...
Этаж - последний, чулан - всё тот же,
Всё та же дрянь размазана по стенам...
Неплохо.
Она огляделась. В тёмном шкафу - одна-одинёшенька среди хлопьев пыли и легиона рубашек, повисших на плечиках.
Стоп-кадр: застывший в пыльном воздухе сонм ангелов...
- Сонм-сонм... сонм-сонм-сонм... - промурлыкала Моль и едва не поперхнулась:
Здесь сонмы ангелов, алкая свободы,
Стучатся в пыльные и сумрачные своды.
Тут откуда-то сверху раздался Голос. Он был таким зычным и гулким, что вначале Моль ничего не расслышала.
- Что? - закричала она, - Я ничего не слышу!
- Я говорю: нет у нас никаких сводов! - громыхнул Голос.
- Вы не могли бы говорить потише?!! - взмолилась Моль. - Желательно - шёпотом! Говорите шёпотом, будто в шкафу кто-то уснул и вы боитесь его разбудить!
- Если этот Кто-то уснул и я боюсь Его разбудить, - раздумчиво прошептал Голос, - чего ради я стану с Ним разговаривать?
- Хороший вопрос, - призналась Моль, и немного раздражённо добавила: а вы что, философ? Парадоксов друг?
- Что-то в этом роде... - ответил Голос, - Так куда они стучатся, сонмы эти?
- Они стучатся в стены, дверь и потолок! - ответила Моль.
- Зачем же они безобразничают? Случайный прохожий может подумать, что в шкафу завёлся полтергейст! Представляете себе что тогда начнётся!
Моль тихонько засмеялась:
- На самом деле никто никуда не стучится. Просто я снова попала в Безвыходное Положение, а в Безвыходном Положении только и остаётся что писать стихи. Видите ли, я запуталась в складках. Этот мир полон складок. Окажись на моём месте кто пожиже, он бы уже рыдал, ожидая неминуемой смерти!
- А вы, стало быть, в ожидании неминуемой смерти - стишата пописываете?
- Ага! - радостно созналась Моль.
- И много уже написали?
- Уйму!
- Таааак... - Голос звучал всё громче и громче, словно позабыв о том, что его просили сбавить тон, - ну и где же они - ваши стихи?
- Где?.. - Моль слегка растерялась, - Ну... по большей части... тут.
- Простите?
- Я помню их наизусть.
- Что ж, прочтите что-нибудь...
- С удовольствием. Что бы вам хотелось услышать?
- Что-нибудь осмысленное... с намёком... на обстоятельства.
- Ясненько! - сказала Моль, - никаких проблем:
Вы засмейтесь, палачи!
Вы рассмейтесь, скрипачи!
Смейтесь, смейтесь, усачи!
Хохочите, хохмачи!
Наступила тишина. Голос ждал продолжения, а Моль - аплодисментов. Наконец, она вежливо кашлянула, как бы давая понять, что пауза затянулась.
- Ну что ж, - осторожно сказал Голос, - нельзя не признать... у вас хорошее чувство ритма...
- Спасибо! - просияла Моль, - я знала, что вы станете меня боготворить, и из элементарного чувства благодарности спасёте от неминуемой гибели! Ведь правда, спасёте?
- Разумеется... - рассеянно отозвался Голос и, помолчав, как бы нехотя добавил: а ведь я тоже пишу стихи. Хотите послушать?
- Конечно!
- Вот - самое свежее, надеюсь, вам понравится:
Вскормил кукушку воробей,
Бездомного птенца,
А тот возьми да и убей
Приемного отца!
Моли стихотворение не понравилось.
- Совсем неплохо... - сказала она после минутного молчания, - Птенец - бездомный. Голодный, наверное... И убийство - неожиданное и жуткое. За душу берёт!
- А вот ещё:
Тот, кто крошек не сберег,
Черствой коркой пренебрег,
Будет каяться, когда
Постучится в дверь нужда.
- Превосходные стихи, - солгала Моль, - сразу видно профессионала. К тому же - мудрые!.. Я, пожалуй, возьму у вас пару уроков стихосложения. Не хотите ли пригласить меня на чашку английского чаю?
- Я бы не прочь, - ответствовал Голос, - да вот загвоздка: терпеть не могу чай.
- В таком случае можно было бы ограничиться кофе со сливками...
- Я вообще не пью.
- Никогда?
- Никогда.
- Вот ведь незадача какая... а что же вы делаете?
- Вот, иногда с насекомыми беседую, но это - в хорошем расположении духа...
- Стало быть, у вас - хорошее расположение духа?
- Сносное.
- Тогда уже можно начинать меня спасать. Будь вы не в настроении, появилось бы какое-то оправдание, а так... никакой причины не спасать меня у вас нет. Так что - давайте... Приступайте.
Голос хмыкнул и пробурчал:
- Вас не нужно спасать. Вы и сама превосходно справитесь. Поверните направо. Теперь налево. Поднимитесь наверх. Налево. Ещё раз налево. Всё. Вы совершенно свободны.
Моль взлетела и покружила немного в темноте, пытаясь распознать источник Голоса. Не найдя никого, она протиснулась в замочную скважину и только собралась было покинуть навсегда пыльный старый шкаф, но тут Голос шепнул:
- Хотелось бы уточнить кое-что напоследок... если можно...
- Конечно, всё что угодно! Я вам так обязана!
- Про палачей я всё понимаю. Вы засмейтесь, палачи. Всё ясно. А вот со скрипачами куда сложнее. Откуда эти скрипачи? Что за скрипачи такие?
Моль вздохнула и призадумалась, пытаясь сформулировать ответ. Голос понял её молчание по-своему и продолжил:
- Ну хорошо, не надо скрипачей. Давайте с усачами разберёмся. Разве на их месте не могли оказаться лихачи? Или циркачи какие-нибудь?
Моль снова вздохнула:
- Нет, никак не могли.
- Но почему?
- Видите ли, если бы на их месте оказались циркачи, вы бы меня не спасли.
Голос помолчал немного и сказал:
- Ничего не понимаю.
- Я тоже, - призналась Моль. - но заклинание должно быть идеальным, каждый элемент на своём месте. Иначе не cработает.
- Какое заклинание?
- Все мои стихи написаны в Безвыходном Положении. Я живу пока пишу. Прощайте.
Сказав это, Моль выпорхнула наружу, покружила по комнате и пропала из виду. Старый шкаф вздохнул и пробормотал про себя:
- Трюкачи. Калачи. Врачи. Мячи. Очи... Ничего не понимаю...
ZOO
Жил-был в зоопарке слон по имени Слон. Слон был толст и никто его не любил: дети его не любили, взрослые его не любили, звери его не любили, и даже директор зоопарка его не любил, несмотря на то, что в договоре о найме черным по белому было написано: «ОБЯЗУЮСЬ ЛЮБИТЬ ЗВЕРЕЙ» - и подпись.
Вот однажды вывели слона погулять, - а надо сказать, что к сожалению все до единого работники зоопарка терпеть не могли Слона, то и дело они вздыхали и думали про себя: «Просто черт знает что, а не слон! Ну разве это слон? Вот раньше были слоны – всем слонам слоны – могучие, стройные... А это что? Размазня какая-то, а не слон! Тьфу на него!» - тем не менее, вывели они его на прогулку, а что делать – слону, пусть и не самому стройному тоже гулять положено.
Вот идёт себе слон по территории зоопарка, идёт и думает: «Ну хорошо, я – толстый». Идёт себе дальше. Останавливается и думает: «Ну ладно, я – толстый, за это вы меня не любите». Постоял, подумал, только собрался дальше идти, как ему в голову внезапно пришла СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ. Она была такая яркая, что Слон зажмурился и чуть не упал.
Тут нужно разъяснить читателям, что СПАСИТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ слонам посылают Слоновые Ангелы. Они выглядят почти так, как вы их себе представили: маленькие розовые слоны с крыльями, но ко всему прочему у каждого по два хобота – левый и правый. Левый хобот нужен Слоновым Ангелам для утешения Достойных слонов, а правый – для наказания просто Непослушных и по-настоящему Плохих слонов.
Как только СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ пришла ему в голову, Слон тут же остановился и с размаху уселся на землю. Так шлёпнулся, что земля задрожала и все, кто был в этот момент в зоопарке, подумали: «Ага!» А директор подумал дважды: «Ага! Ага!», потому что земля просто так не дрожит и наверное, совсем неспроста дрожит земля в зоопарке, за который директор отвечает головой перед вышестоящим начальством. Так что – первый раз он подумал «Ага!» как и все прочие – от неожиданности, а второй раз – по служебной обязанности. Подумав «Ага! Ага!», директор выскочил из кабинета и как можно быстрее направился в сторону эпицентра зоопаркотрясения. Увидев Слона, сидящего с немного задумчивым, но очень довольным видом, директор в третий раз подумал: «Ага!» - и тут мысль его совсем застопорилась, как это бывает с неисправной машиной на плохой дороге, поскольку слон сидел там, где обычно слоны не сидят, сидел на самой что ни на есть проезжей части, и за его широкой спиной и прямо перед толстым его животом выстроились уже две громадных автомобильных очереди. Автомобили гудели как сумасшедшие, а Слон, зажмурившись от удовольствия, тихонько раскачивался на месте, словно кобра под музыку циркового факира.
Работники зоопарка уговаривали слона освободить проезжую часть, но тот, как говорится, и в ус не дул. Уж они его и просили, и требовали, и ругали, и угрожали оставить без обеда, и приводили в пример послушных слонов древности, и стихи читали, и арии пели, и злобно пинали, ничего, абсолютно ничего не помогало. Несколько часов спустя стало ясно, что слон ВЗБУНТОВАЛСЯ и для его усмирения придётся вызывать специальное армейское подразделение – оснащенное противослоновой пушкой, которая стреляет слоноусыпляющими снарядами. И к вечеру подразделение прибыло.
А к тому времени произошло много всяких всякостей: а)поскольку все без исключения работники зоопарка были брошены на Усмирение, зверей никто не кормил, б)и поэтому звери, особенно хищные, взбесились и бросались на прутья своих клеток, в)посетители пугались и расходились по домам, г)директор ругал подчиненных, а нескольких даже уволил, д)начальство ругало директора и грозило директору увольнением.
Вобщем, у всех, кроме Слона, были КРУПНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ.
Солдаты принялись выгружать и устанавливать противослоновую пушку. Они были готовы пойти на КРАЙНИЕ МЕРЫ, хотя никому по большому счёту этого не хотелось: ведь после того, как слон уснет, его нужно будет доставить в питомник, а потом – обязательно найти врача, ясно ведь, что слон – по меньшей мере ТЯЖЕЛО БОЛЕН, а какой урон нанесёт репутации зоопарка вся эта история – просто страшно себе представить. Вобщем, если раньше Слона просто не любили, то теперь его стали по-настоящему ненавидеть. «Хорошо было бы, если бы этого отвратительного толстого слона вообще не существовало на свете» - думали некоторые работники зоопарка, а самые злобные думали так: «Стреляли бы в него не слоноусыпляющими, а настоящими разрывными снарядами!» А слону – хоть бы хны! Сидит себе и сидит, уши развесив.
Наконец, пушку установили и уже приготовились было стрелять, но тут с неба посыпались ТЯЖЕЛЫЕ ПРОТИВОТАНКОВЫЕ ВАФЛИ – это подоспела на помощь эскадрилья Слоновых Ангелов. Вафли покрыли всё вокруг двухметровым слоем ВАФЕЛЬНОЙ ТРУХИ. Конечно, в таких условиях Слона усыпить было совершенно невозможно, и армия позорно отступила, а самый главный генерал от возмущения такими методами ведения боя перекусил пополам курительную трубку, подаренную ему Президентом страны за выдающиеся боевые заслуги.
Вобщем, я не знаю что тут ещё сказать. Зоопарк пришлось перенести в другое место, а с ним и проезжую часть дороги, директора уволили, на его место хотели поставить меня, но я отказался: бог знает чем кончится в конце концов эта история – слон-то до сих пор сидит на том же самом месте, ни на метр не сдвинулся, люди приходят туда каждый день, кормят, ухаживают за ним. Все теперь его любят, несмотря на то, что Слон с тех пор нисколько не отощал, скорее – наоборот, прибавил в весе (ничего не поделаешь - сидячий образ жизни не способствует похуданию).
Ну вот и всё, наверное.
Ах, да... Мораль этой истории заключается в том, что СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ приходит в голову только в том случае, если...
...только тогда, когда...
...извините, мне тут подсказывают: только тогда, когда ей этого хочется... Это не я сказал...
...я не хотел этого сказать...
...извините...
НЕДОРАЗУМЕНИЕ
Жил-был банковский автомат. Деньги выдавал. Но это – смотря кому. Некоторым – не выдавал. Такая у него работа была – одним давать, другим - нет. И списочек – пофамильно. К нему и фотографии приложены, чтобы не ошибиться. Смотрит – ага, Иванов. Лысый? Лысый. Мордатый? Он. Сколько просит? Пять тысяч? Офуел Иванов. Не давать. Ну три!!! Две с половиной дайте! - стонет Иванов. Две с половиной дали.
Следующий.
Так - весь день, день за днём, каждый божий день - ни тебе перерыва, ни отпуска – день и ночь. Ночь и день. Люди думают: автомат, что ему?..
Однажды до того надоело, до того, понимаете, обрыдло, что решил: а ну, пошли вы все, кому хочу - даю, а не хочу – с места не двинусь, пусть хоть весь техперсонал в полном составе от перенапряжения сдохнет.
Сказано-сделано.
Люди удивляются, но терпят. Они ещё не понимают, что автомат – с приветом. Тот, кому деньги очень нужны – рад, если выдоит сверх положенного, а у кого их пруд-пруди – ну пожмёт плечами, ну матюгнётся, а и пойдёт искать другой автомат, посговорчивей. Их вон сколько – автоматов...
Месяц за месяцем, год за годом идут, и всё вроде замечательно, но вот однажды призадумался наш герой о том, что как-то бессистемно казёные ресурсы расфуфыривает. Тому – дал, этому – дал, а вон тому – не дал. А почему? А может, вон тому как раз надо было дать, и много больше, чем всем остальным?
Людей много. Все разные. Как их делить? На кого и кого? На мужчин и женщин? Ещё чего! Какое мне, автомату, дело до их половых или, скажем, расовых отличий? На плохих и хороших? На симпатичных и не очень? На худых и толстых? На высоких и низеньких?
Кому давать?!!
Захандрил наш автомат, загрустил, и до того дошёл, что сам не заметил как перестал своевольничать. Кому скажут, тому и даёт. В списке числишься? На себя похож? Получи что причитается. А всё оттого, что не ясно, дал бы я тебе или нет, если бы знал почему.
Такие дела.
А мораль этой истории такова... то есть не мораль даже, а...
Ладно, чего уж там...
Автомат этот находится в городе Тель-Авиве на улице Алленби, дом номер 156. Если ровно в полночь каждого седьмого числа чётного месяца по еврейскому календарю подойти к нему вплотную, наклониться к дисплею, представиться, предъявить документ, громко и отчетливо изложить своё решение проблемы – как делить людей на тех кому давать и тех, кому не давать, - то, возможно...
...я конечно, ничего не гарантирую, я говорю – возможно что-то и произойдёт.
Никто не знает что именно.
Но какая разница, в конце-то концов?..
НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ИЗ ЖИЗНИ МАУГЛИ
Деталей не упомню, суть сводится к следующему: уповая на человеческое происхождение, Маугли расстаётся с друзьями (стандартная схема прощания: звери изъясняются в стихах, медведи плачут и т.п.), бежит, не зная куда, не разбирая дороги, слёзы застят глаза, джунгли, лианы хлещут, попугаи, банановая кожура и проч. экзотика, в конце концов натыкается на хижину святого отшельника, по всей вероятности - йога, который - на манер кэролловской Гусеницы поначалу его в упор не видит, но по прошествии времени снисходит до уместного в данных обстоятельствах вопроса "Кто ты такой?". Ни один вариант ответа его, как водится, не устраивает (я - Маугли, я - человек, я - волчий выкормыш, друг животных, вожак стаи) - "Да, но кто ты такой?" - Маугли в растерянности, он не знает как люди, воспитанные людьми, отвечают на этот вопрос. Ругая себя на чём свет стоит, отправляется за водой, прихватив традиционный индийский кувшин (вапи). У ручья встречает собственную мать, её, разумеется, обезобразили десятилетия безуспешных поисков (опять слёзы, танцы, фольклор, Радж-Капур), её не узнать, по крайней мере - не сразу, богатая (хотел сказать - вдова) княжна, муж впал в детство, но по причине отсутствия законного наследника продолжает занимать трон; интриги, казна разграблена, армия развращена, чиновники распоясались, по всей стране - стон, мор и глад. Кувшин (вапи) остаётся на камушках у ручья, ненаполненным (не путать с пустым), Маугли спешно отправляется в столицу, в два счёта наводит порядок, и до прихода англичан в стране воцаряются мир и спокойствие. Пощёчина капитану Её Величества (лучше - полковнику, злодею и женолюбу) превращает молодого князя в руководителя национально-освободительного движения. В подполье, чтоб не терять времени даром, он изучает инженерную науку под руководством пленного кембриджского профессора, они быстро находят общий язык, по инициативе способного ученика профессор едет в Европу строить подводную лодку неописуемых технических достоинств. Работая на врага, он, англичанин до мозга костей, испытывает немалые угрызения совести и по окончанию строительства, в день спуска на воду, пускает себе пулю в рот, в лоб, в глаз. В хрустальной пепельнице тлеет огрызок сигары. Маугли замыкается в железной скорлупе и совершает кругосветное путешествие в обществе немногих преданных соратников, попутно уничтожая встречные военные корабли. В один прекрасный день Маугли остаётся один, все погибают, ему за шестьдесят - высокий, седой, с пронзительным взглядом, разочарованный в себе, жизни и людях, покрытый шрамами, умудрённый в науках, в глубоководной тишине играющий на рояле (вокруг - бюсты бессмертных) - задраивает люки, опускается на дно Марианской впадины и там, как долгожданную, встречает смерть: одновременная детонация всех имеющихся на борту зарядов. Конец, но вдруг (но вдруг!) оказывается, что всё вышеизложенное ему пригрезилось, он снова у ручья, в руках - всё тот же кувшин (вапи), он набирает воды, он возвращается в хижину, и отшельник встречает его, как прежде, невозможным вопросом "Кто ты такой?". Стараясь не расплескать ни капли, Маугли опускает кувшин у ног великого Вьясы и, не ответив, бросается в обратный путь - в джунгли. Слоны, обезъяны, медведи, пантеры, попугаи, удавы, волки - приветствуют его. И - титры.
АПОКРИФ
После того как Персей разделался с Медузой Горгоной, он без промедления покинул остров и направился в сторону Серифа за обещанной наградой. Было жарко, крылатые сандалии до боли натёрли ноги. Пролетая над безлюдной долиной, Персей присмотрел тенистое дерево у самого ручья и скоро приземлился. Утолив жажду, он крепко уснул, положив под голову туго завязанный мешок с добычей. Проспал день и ночь, а незадолго до рассвета его разбудило чужое прикосновение: кто-то осторожно, стараясь не потревожить спящего, подменил мешок охапкой пахучих, только что сорванных листьев. Персей приоткрыл один глаз, но в сумерках не разглядел злоумышленника. Тем не менее решил ничего не предпринимать до тех пор, пока тот не отойдёт на несколько шагов, чтоб в случае чего успеть вскочить на ноги. Впрочем, вор не собирался уходить далеко. В руках его затеплился огонёк, прояснивший грубое заросшее бородою лицо, пальцы безуспешно теребили узел.
- Жаль на тебя смотреть, - не вставая с места обратился к нему Персей, - узел завязан на славу, к тому же – почём знать – стоит ли содержимое мешка твоего упорства…
Вор, хотя и опешил, быстро нашелся:
- Узнаешь как только я развяжу!
- Постой! Мне, веришь, совсем не хочется ссориться с тобой по пустякам, давай договоримся: угадаешь что в этом мешке – он твой, нет – иди себе мимо, мешок останется здесь со всем его содержимым.
- Я мог убить тебя пока ты спал, - проворчал незнакомец, - но пусть по-твоему: в этом мешке – еда.
- Не угадал.
- Стало быть, одежда?
- Нет.
Бородач прикинул мешок на вес, внимательно ощупал, воздел над головой и потряс, прислушиваясь.
- Здесь горшок.
- Неправда.
- Доспех, шлем…
- Послушай, лучше оставь это занятие.
- Оружие…
- Нет.
- Сыр!
- Нет.
- Камень!
- Вот ещё!
- Животное!
- Хм…
- Жертвенная чаша?
- Ты умнее, чем кажешься, но - нет, не чаша.
- Там – глина, земля…
- И не земля.
- Корона!
- Не корона.
- Идол!
- Нет.
- Голова, тут – чья-то голова!!!
Персей помедлил, обернувшись на восток. Солнце ещё не взошло, но света вполне хватило, чтобы разглядеть маленький камешек на ладони. Он подбросил камешек в воздух, упустил его, чертыхнулся, и, наконец, ответил, внимательно посмотрев собеседнику прямо в глаза:
- Ты угадал. Развязывай…
ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ИСТИНА
Молоток сказал рукоятке:
- Матушка, держите меня нежно, я всё время слетаю...
- Я бы рада, - ответила рукоятка, - но пальцы - до того неловкие, просто чёрт знает что такое...
Тогда молоток попросил пальцы быть осторожнее, и пальцы ответили:
- За всё в ответе ладонь.
- Я тут ни при чём, - возмутилась ладонь, - всё дело в плечах. Узковаты они: пейзаж портят, да и кинетика с такими плечами, извините, ни в дугу.
Плечи пеняли на туловище, туловище - на ноги, скоро и до головы добрались.
- Ладно, - сказала голова, - я сама долго не могла понять в чём тут дело, но вот как раз недавно всё стало ясно. Во всём виноват Бог.
- А он есть? - спросил молоток.
- Не без того, - мрачно ответила голова. - Вот если бы его не было, где бы мы были?
Молоток не убеждённый её аргументом, попросил предъявить виновника. Голова ответила:
- Ищите в районе живота. Точнее не могу сказать, сама не знаю.
- Только разговаривать вежливо, - сразу предупредил живот, - а то обидится и уйдёт, такое уже случалось.
- Да ведь он спит! - возмутился молоток.
- Разбудите, разбудите его! - закричали все.
***
- Митрич!
- А?
- Хуй на! Уснул что ли? Давай, прибивай!
- Чего?
- Вот мудило! Заколачивай, говорю!
- Ааааа... Щас...
- Сколько раз обещал: на работе - ни капли. Уволю, нах...
- Не, я всё...
- Ну смотри... ещё раз увижу...
СИНОПСИС
История коллекционера частных разговоров, который вечно носит при себе диктофон и дюжину хитрых микрофонов для дальнобойного подслушивания. Занимается он этим исключительно ради удовольствия, хотя время от времени берётся выполнить дорогие (и сложные, надо полагать) заказы, которые обеспечивают ему безбедное существование.
Некий гражданин предлагает за соответствующее вознаграждение записать на плёнку разговоры одинокой старой девы, живущей в дешёвом квартале. Задача выглядит настолько простой, что коллекционеру совестно брать с заказчика обычный тариф (впрочем, он не из тех, кого заботят подобные вещи). В первые несколько дней (недель) ничего не происходит: заурядный распорядок дня среднеобеспеченной женщины за сорок - по утрам слушает радио, жарит яишницу, перекидывается шуткой с молочником, напевает в ванной, шуршит бумагой в туалете, смотрит сериал о похождениях мед. персонала реанимационного отделения провинциальной больницы, после обеда спит, ведёт долгие бессодержательные беседы по телефону, изредка выходит в кафе, где встречается с подругами, по вечерам смотрит телевизор, молится перед сном. Ночью спит.
Прослушивая одну за другой эти плёнки, коллекционер всё чаще задумывается о причине интереса заказчика. Он знает цену деньгам. Никто не станет платить за тот мусор, который он раз в неделю с несколько смущённым видом передаёт клиенту из рук в руки. Клиент, впрочем, выглядит вполне удовлетворённым результатами и через некоторое время объявляет, что цель его достигнута. Сполна рассчитывается и исчезает в неизвестном направлении.
Проходят годы, десятилетия. Коллекционер помнит о давешнем странном задании, но память эта всё более напоминает выцветший коврик: внимательно разглядывая поверхность, можно угадать каким был когда-то тот или иной цвет, но убедиться воочию не дано никому. Однажды ему попадается газетный некролог со знакомой фамилией, напечатанной жирным шрифтом. Коллекционер отправляется на похороны. На кладбище помимо священника, могильщиков и двух-трёх старух из числа, вероятно, тех самых подруг, с которыми она проводила часы в дешёвых кафе, коллекционер встречает загадочного господина, бывшего когда-то его заказчиком. Они раскланиваются. Коллекционер приглашает выпить по рюмочке. Тот соглашается, (похоже – всего лишь из вежливости). Их разговор довольно быстро соскальзывает на привычки и мелкие бытовые детали из жизни покойной. Они смеются, вспоминая какие-то комические моменты, обсуждают поведение персонажей сериалов, которые она смотрела, сплетничают о повадках её подруг и знакомых.
И вот, после третьей или четвёртой рюмки коллекционер внезапно говорит: «И всё же я не понимаю – зачем вам всё это понадобилось?..» Лицо собеседника каменеет. Коллекционер безуспешно пытается преодолеть последствия оплошности, но все его попытки заводят в тупик: разговор угасает. Собеседник поспешно прощается и выходит вон.
Минуту-другую коллекционер проводит в одиночестве, пытаясь выбросить из головы эту нелепую историю, не имеющую к нему, вобщем, никакого отношения, затем выскакивает на улицу и наблюдает отъезд недавнего собеседника. Нашему герою удаётся проследить его путь до квартиры (любителям детективных историй, разумеется, ничего не стоит представить себе эту сцену во всех подробностях) подняться (скажем, по пожарной лестнице) к окнам и установить несколько микрофонов с дистанционным управлением.
Эту ночь он проводит под окнами, слушая и записывая на плёнку всё, что происходит в комнатах.
Сперва раздаётся голос мужчины, который узнать нетрудно, ведь расстались они всего каких-то пол часа назад. Мужчина жалуется на усталость, у него был нелёгкий день: «Не хочешь ли выпить, дорогая? Я уже принял пару рюмашек, но с удовольствием посижу с тобой, если...» В ответ раздаётся междометие, нечто среднее между «хм» и «угу», заставившее коллекционера насторожиться. У него абсолютная память на голоса, он знает, что слышал это «хм» или «угу», он даже знает уже когда и при каких обстоятельствах, но всё ещё не может поверить. В комнате включают телевизор, коллекционер узнаёт музыкальную заставку древнего телесериала из жизни врачей, медицинских сестёр и пациентов. Женский голос тихонько (словно бы про себя) произносит: «Вот и не упомню - выжил Пьер или нет...» Мужчина отвечает: «Его как раз должны прооперировать».
Под утро коллекционер возвращается домой – смертельно усталый, но чрезвычайно довольный собой. Чего стоила бы его коллекция без плёнки, записанной этой ночью...
|
Август 30, 2006
12:51 pm - Wq.67
Он поднялся в спальню и принялся расстёгивать камзол, но прежде чем раздеться, присел на низенький подоконник и подышал на оконное стекло. Замёрзший луг стал озером. Маленькая роща у дороги превратилась в монолитную гладкую стену, очертания отдельных деревьев едва угадывались. Луна была на ущербе.
Ветра не было вовсе.
За спиной скрипнула дверь, он обернулся, и, прежде чем успел что-либо разглядеть в полутьме, почувствовал тёплое дыхание на щеке.
— Ты почему не спишь?
Девочка вздохнула, и вместо ответа крепко обняла его, уткнувшись носом в плечо.
— Хочешь остаться тут?
— …
— Ложись. Я посижу с тобой. Зажечь свечку?
— Расскажи что-нибудь.
— Ладно. Поворачивайся на бочок. Голову положи на подушку.
Он не видел её глаз, но чувствовал, что она смотрит на едва различимое пятнышко света на стене — прямо напротив окна, медленно заплывающего ледяной коркой.
— Жила-была девочка. Звали её…
— …Каролина…
— …верно… и была у неё…
— …утка…
— …большая-пребольшая. Такая большая, что Каролина могла сесть сверху и отправиться в путешествие. А ещё эта утка умела говорить…
— …и считать до четырёх…
— …точно! Когда она принималась считать, все вокруг останавливались и смотрели. Видано ли: говорящая утка, которая к тому же умеет считать до четырёх! И вот как она считала:
- …Раз……… Два……………… Три…………………………
…
Отец подождал ещё немного, наклонился и шепнул ей на ушко: «Четыре». Девочка не шелохнулась. Он замер, прислушиваясь к её дыханию, затем осторожно поднялся, стараясь двигаться так, чтобы кровать не скрипнула.
|
Август 12, 2006
01:30 pm - Palais De Mari
Вальс. Мортон кружит по комнате, сжимая в объятиях нимфу. Нимфы в комнате нет, но Мортон об этом не знает. Возможно, он об этом позабыл. Возможно, когда это начиналось (вальс!), он ещё помнил, что один-одинёшенек в комнате, но за четыре минуты и тридцать три секунды стремительного кружения мир существенно переменился. Запомни, Мортон: если ты вальсируешь в пустой комнате - четыре на три метра - в трусах и майке, с потухшей сигаретой в зубах, без очков (полуслепой), стало быть у тебя гости.
Стало быть, у тебя не просто "все дома", у тебя дома даже те, кого ты сегодня не ждал, о чьём существовании не догадывался всего каких-то N-адцать минут назад.
О нимфе: её не видно (что, вобщем-то неудивительно), зато а) хорошо слышно как шелестит платье, характерный шорох, я бы сказал – соблазнительный, совершенно верно – соблазнительный шорох и б) запах духов: этот запах ни с чем не спутаешь, так пахнут хорошие духи – не в магазине, и не так, будто нюхаешь их из флакона, этот запах уже прошёл все этапы алхимической трансформации, смешался с ароматом кожи (мельчайшие бисеринки пота), ткани, и в) дыхание – я чувствую её дыхание, не спрашивайте каково это – дыхание нимфы, но самое главное: г) её голос.
Мортон!
Да, моя радость? Я весь к твоим услугам. Ещё один круг, и ещё. И ещё...
Это могло бы длиться целую вечность, если бы не внезапное открытие: они танцуют без музыки. Что за удовольствие каждую четверть объявлять шёпотом: раз-два-три, раз-два-три... Так дело не пойдёт. Ты можешь пока посмотреть пластинки, налей себе что-нибудь выпить, я всё устрою... Будь здесь. Никуда не уходи. Я сейчас...
Мортон надевает очки и спешит в ванную комнату. Тут главное: протиснуться к раковине так, чтобы ненароком не увидеть себя в зеркале. Он не знает наверняка, но это вполне очевидно: стоит посмотреть на себя – небритого, с всклокоченными волосами, в майке, которая когда-то была белой, а теперь напоминает скатерть на столе забегаловки после хорошей ночной пьянки, итак – стоит посмотреть на себя, увидеть себя такого, и ты – покойник. Никаких больше танцев, шелестящее платье придётся отменить (возможно – навсегда), и – в душ. И – за работу. И – на лекцию шагом марш. Мортон, ты помнишь, что у тебя сегодня лекция в десять-ноль-ноль?..
Ни в коем случае. Он отворачивается, снимает очки, кладёт их на шкафчик для купальных принадлежностей (злорадно ухмыляясь: теперь даже если он увидит себя в зеркале, ничего не случится, без очков ты - всего лишь беспомощный силуэт, размытый, расплывчатый, тьфу на тебя) и смело двигается дальше.
Он знает тут всё наощупь.
Перво-наперво - отворить кран. Важно чтобы вода не текла струйкой, а равномерно капала, хорошо бы положить в раковину что-нибудь металлическое. Капли будут падать, металл будет вибрировать. Ритм получится неравномерным, но нам и не нужен равномерный ритм. Нам нужен естественный ритм – как будто вода капает из крана. Она САМА капает, ей НРАВИТСЯ так капать. Она знает САМА как ей капать.
Ну вот, сделано.
Теперь – на кухню. Нужен холодильник. Не просто холодильник. Нужен холодильник марки "Хоннекер" 1974-го года выпуска, который плохо морозит, зато хорошо стучит, когда заводится мотор. Мотор периодически заводится. Невозможно заранее сказать когда это случится. В этом всё дело.
Вот, собственно, какой холодильник нам нужен. Вот этот. Чудо из чудес: нам нужен ровно такой холодильник, какой у нас уже есть. С 1974-го года, кстати говоря, у нас имеется этот замечательный холодильник. Поди поищи "Хоннекер" где-нибудь там, за пределами нашего ТЕПЕРЬ – ведь ни за что не найдёшь, а тут – всё под рукой, стоило выйти на кухню...
Клянусь, у нас будет музыка, лучшая из всех возможных. Потерпи, осталось совсем немного. Практически - ничего.
Вода капает. Я положил ей чайную ложку. Я перевернул чайную ложку. Она звенит – всякий раз когда капля падает и разбивается вдребезги о металлическую поверхность.
Чудесно, не правда ли?
Холодильник стучит. То стучит: д-д-д-д-д-д-д, то – не стучит.
Ложечка и холодильник - basso continuо. Как у Вермеера: фон говорит. Практически всё, что требовалось сказать, он уже говорит. Раньше, чем мы приготовимся слушать. Причём – сам. Никто его за язык не тянет.
Осталось найти третий ингредиент. Совершенно иной звук, протяжный. Флейта – грубо говоря.
Вот что-то такое, да... Гудки за окном. Автомобили. Вот такой. Вот этот.
Нужно открыть окно. Это всё.
Вуаля.
Мортон падает в кресло. Майка промокла насквозь, он тяжело дышит. Очки остались в ванной, пусть там и пребудут – по крайней мере - до скончания века. Век только начался. Сию минуту начался новый век – стоило ему отворить окно.
И пока вода капает, холодильник стучит/не стучит, автомобили гудят, век продолжается. Пока всё это происходит – мы живы. Мы тут.
|
Июль 10, 2006
04:24 pm - КИНО В МОЕЙ ЖИЗНИ
I. СКОЛЬЗЯЩИЕ РУКИ
1. Впервые я увидел СКОЛЬЗЯЩИЕ РУКИ в фильме "Фараон", пяти лет от роду. В течении многих лет ОНИ были непременным атрибутом моих кошмаров.
2. Во сне я часто видел себя как бы со стороны. Тот, Кого Я Видел Со Стороны вёл себя до невозможности глупо, он никогда не чувствовал ИХ приближения. Не знал, что ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ (в то время как я прекрасно всё знал и видел, обмирая от ужаса).
3. Он (я) занимался каким-то НЕСУЩЕСТВЕННЫМ ДЕЛОМ, ни о чём не подозревая, в то время, как Другой, Настоящий Я с нарастающим возбуждением и страхом наблюдал ИХ появление за моей (его) спиной.
4. Они вздымались над моей (его) головой - будто кто-то показывал РАСКРЫТЫЕ ЛАДОНИ - тому, кто мог бы увидеть это из другого конца комнаты (камере? мне?).
5. Медленно (чудовищно медленно) ОНИ скользили по спине - с неожиданной мягкой силой, выдавливая из моего тела то, что было МОЕЙ СУЩНОСТЬЮ, вынимая наружу меня самого.
6. Я (он) оборачивался, но сзади никого не было.
7. По спине бежали мурашки. Внутри остывала пустота, будто меня высосали, выпили до дна.
8. Я просыпался с воплем.
9. Случались месяцы, когда это происходило каждую ночь.
10. Бабушка поила какой-то дрянью - чтобы я не кричал во сне.
11. Она думала, что меня заколдовали.
12. Но я просто боялся уснуть.
II. ФАРАОН
1. Почти ничего не помню о фильме "Фараон".
2. То ли польский, то ли югославский.
3. Люди, одетые киноегиптянами скачут на лошадях, едут в колесницах. Жрецы - лысые, женщины - прекраснолицые.
4. Сцена (единственная), которая отложилась в памяти: главный герой в подземелье.
5. Подземелье выглядит в меру ТАИНСТВЕННЫМ. Кирпичная кладка, пляшущий свет факелов и прочая. ГГ (главный герой) входит, двери за ним ЗАХЛОПЫВАЮТСЯ.
6. ГГ обнажает меч. За его спиной появляются РУКИ.
7. Зритель их видит, герой - нет. Вот они поднимаются, чуть колышатся в воздухе (затхлом, пыльном, тусклом) и медленно опускаются на плечи. Касание. ГГ вздрагивает. Он не понимает что произошло и быстро оборачивается. Никого. Идёт по кругу, держа меч наготове. Останавливается. За спиной появляются РУКИ. Касание.
8. Я выскакиваю в кухню, прижимаюсь спиной к стене. Вжимаюсь в стену, прячусь в ней как в утробе. Сердце колотится.
9. Входит бабушка: что такое?
10. Боюсь.
11. Бабушка верила, что клин вышибают клином. Она уговарила меня вернуться в комнату, к телевизору.
12. Но к тому времени как я, наконец, решился, фильм уже кончился. Началась программа "Время".
III. ВОЗМЕЗДИЕ
1. Со временем я привык к своим кошмарам и даже в какой-то степени полюбил их.
2. Много болел. Врачи говорили, что не хватает чего-то в крови. Кормили гематогеном.
3. Никогда не распространялся о своих снах. Было совершенно невозможно об этом говорить. С кем? Зачем?
4. Смотрел телевизор. Ходил в кино. Читал фантастику.
5. Моим оружием возмездия стала БИОМАССА. Она съела СКОЛЬЗЯЩИЕ РУКИ. БИОМАССА пришла из фильма "Через тернии к звёздам".
6. Там был смешной нескладный робот, которого советские кинематографисты позаимствовали из "Звёздных войн", восточная женщина - то совершенно лысая, то стриженая "под мальчика", МИР БУДУЩЕГО - с космическими кораблями и злобными кинопришельцами. И БИОМАССА.
7. "Ебиомасса" - говаривал дедушка. Ему нельзя было ругаться матом (особенно при детях), и он вечно придумывал всякие словечки, маскирующие под невинные кинотермины.
8. В отличии от прочих киночудищ, БИОМАССА никого не преследовала, не была одержима злой волей, а просто растекалась повсюду - инертная, вязкая, аморфная, при этом всё, чего ОНА касалась, немедленно становилось ею. БИОМАССА выглядела как жидкое комковатое тесто, которое поставили на огонь, и позабыли выключить: внутри непрерывно бурлило, подпрыгивало, переворачивалось, переваривалось. Оттуда поминутно выплёскивались отростки, щупальца, напоминающие РУКИ. Они вроде бы пытались от НЕЁ отделиться, оторваться. Возможно, это были РУКИ всех тех, кого БИОМАССА уже сожрала. Их судорожные движения напоминали безотчётные движения утопающего за мгновение до того как он окончательно уйдёт под воду.
9. В ту роковую ночь я (он) приснил себе кухню. На плите варится картошка, и я (он) заглядываю в кастрюлю, приоткрыв крышку. РУКИ являются строго по расписанию, и тогда Тот Я, Который Всё Видит, Но Никогда Не Участвовает, вдруг начинает ГОВОРИТЬ.
10. "ИДИ КО МНЕ!" Это не я сказал. Я этого не говорил. Не я.
11. Из кастрюли показалась щупальце. Лениво зазмеилось в воздухе, и вдруг - подобно проворному языку ящерицы-мухоловки - одним гибким щелчком затянуло СКОЛЬЗЯЩИЕ РУКИ под крышку.
12. Так, в одно мгновение окончилась моя изрядно затянувшаяся ЭПОХА СКОЛЬЗЯЩИХ РУК. Со временем стало ясно, что БИОМАССА - по-настоящему грозное оружие. Я перестал болеть. Перестал читать фантастику. Я больше ничего не боюсь: теперь я могу с лёгкостью принять, поглотить любую вещь, впитать её, сделать частью себя. Я больше не хожу в кино и не смотрю телевизор.
|
Июнь 27, 2006
03:35 pm - Из цикла «Преимущество Гриффита»
Выход Гриффита
Гриффит взвешивает «Пушечное Ядро» на ладони, прислушиваясь к работе внутренних органов (кишечник, печень, селезёнкa). Делает пробную отмашку, за ней другую и третью, морщится, кладёт шар на место. Берёт следующий - номер четырнадцать. Начать с того, что потяжелее? Или нет? Сумеет ли он без разминки справиться с «Чёрным Джимми»?
Совершив окончательный выбор в пользу «Джимми», выходит на финишную прямую с шаром на плече (на манер античного дискобола). Зрители внимательно следят за его появлением.
Гриффит медленно разворачивается на каблуках как это делают опытные тангейрос, почуявшие напряжённое ожидание публики. Его взгляд - прицельный взгляд хищной птицы, которая маячит в небесах, описывая круги, но того и гляди канет в воздухе, чтобы возникнуть у самой земли, за мгновение до атаки.
Тишина в зале: ни шороха.
Внезапно он приседает на левой ноге, закручиваясь в спираль. Шар взлетает над головой и отвесно падает вниз, будто йо-йо на резиновом жгутике. Движение настолько стремительное, что зрителям кажется: шар сам по себе прилипает к металлу и мчится навстречу судьбе.
Кегли взлетают на воздух.
Гриффит, не меняя позы (коленопреклонённый), медленно поднимает голову.
Гриффит и Центральное Разведывательное Управление
Стоит Гриффиту выйти из дому, за ним тут же пристраивается агент, или два агента - в зависимости от текущего бюджета расследования. Они не пытаются выдать себя за обычных прохожих и не боятся разоблачения. Иногда за Гриффитом следуют сразу три, а то и четыре агента. Как только ему приходит в голову, что неплохо бы зайти в бар (пропустить рюмку-другую), кто-нибудь из них мигом подскакивает и предупредительно распахивает перед ним дверь, словно говоря: ну что ж, Гриффит, зайди, выпей, но, ради бога, без глупостей, не испытывай судьбу, Гриффит, будь паинькой, ничего крепче пива, никакой текилы сегодня, ведь мы знаем тебя, Гриффит, как облупленного, держи руки на столе - так, чтобы мы их видели, не пытайся обмануть нашу бдительность, Гриффит или что-нибудь в том же духе, не менее зловещее и чепухообразное: похоже, ничего другого им в голову не пришло бы, несмотря на то, что каждый из них окончил среднюю школу и читал Тургенева.
Однажды смеха ради он попытался улизнуть на водном велосипеде, но тут по команде подняли подразделение морских пехотинцев, и Гриффиту пришлось сделать вид, что всё это время он гнался за проплывавшим мимо лебедем.
Апокалипсис Гриффита
В иные летние дни Гриффит не идёт по улице, а струится. Кровь кипит и выплёскивается наружу, на воздухе мгновенно превращаясь в нежно-розовый пар. Порой рубашка на плечах вспыхивает, и тогда совершенно незнакомые люди подбегают сзади, принимаются хлопать по спине и плечам: тушат.
Прохожие идут, оставляя за собой кильватерную струю: строем идут - как пылающие корабли. Самый воздух горит, и с неба падают обугленные трупики птиц.
Соседи Гриффита
Вечером, за пол часа до наступления «детского» времени, они садятся за круглый кухонный стол. Отец достаёт из шкафчика посудину, отдалённо напоминающую старинную маслёнку автолюбителя 30-х годов, но значительно большего размера. На столе появляется также фаянсовая миска – из тех, что домохозяйки используют для приготовления больших «семейных» салатов. Подняв «маслёнку» как можно выше – на вытянутых руках - отец наклоняет её, до тех пор, пока выпуклая капля мёда не повисает над краем узкой воронки. Тут движение замедляется: необходимо отсрочить мгновение, когда капля перевалится через край и превратится в тонкую струйку, почти ниточку, соединяющую дно миски и металлический носик. Дочь зачарованно наблюдает за этим процессом, изредка кивая головой, улыбаясь или морщась в зависимости от того, насколько отцу удаётся справиться с медовым валом, который с течением времени всё более напоминает самостоятельное, живое, способное бороться за свободу волеизлияния, существо. Наконец, мёд одерживает верх, отец замирает, продолжая держать сосуд на вытянутых руках – так, что вены на тыльной стороне ладони набухают и руки подрагивают от напряжения. Мёд льётся. Они смотрят как льётся мёд. В полной тишине льётся мёд. Они смотрят.
Послеполуденный отдых Гриффита (сепия)
На фотографии – полосатый пляжный зонт, отбрасывающий тень на матерчатую подстилку, и человек на подстилке, лицом вверх – грузный немолодой мужчина в купальных трусах: резинка врезалась, живот напоминает выбегающее тесто, глаза крепко закрыты и вокруг глаз - морщинки, словно он на мгновение зажмурился от яркого света или сморщился от боли; сейчас проморгается, крякнет, как это делают обычно грузные немолодые мужчины перед тем как подняться с места, и пойдёт в море. Разбежавшись как следует, рухнет в воду, окатив детишек, деловито пересыпающих песок, и нянюшек, затеявших попурри на темы светской хроники, подняв на воздух фонтан, достойный повелителя вод, кашалота.
Гриффит и виноградные косточки
Известие о том, что существуют безумцы, поедающие виноград с косточками не может оставить Гриффита равнодушным. «Прямо с косточками? С костями?» – недоумевает он. Можно ли позволить себе столь вопиющую бестактность в отношении живой природы? Косточка – будущая лоза, а лоза - в идеале почти полная кружка портвейна! Проглатывая косточку, ты не только наносишь вред организму, но и лишаешь потомков удовольствия. Лучше остаться бездетным. Гриффит оглядывается по сторонам с напряжённым и решительным выражением на лице, он готов на крайние меры. Сомневаться не приходится: не сегодня-завтра этот вопрос станет предметом оживлённых дискуссий в парламенте.
Воспоминание Гриффита
Тусклое полуподвальное помещение. Пахнет потом и колбасой. На столах – пивные кружки, грязные тарелки, окурки. Мужчина лет тридцати с лицом школьника-второгодника держит на коленях младенца, тетёшкает его, балует, прикрывая ладонью то один глаз, то другой, тихонько напевает, покачивая головой из стороны в сторону. Шумно. Завсегдатаи склонились над малышом, протягивая ему – кто палец, кто платок, кто алюминиевую ложку. Человек с воспалёнными глазами и растрёпанными волосами, проведший здесь по всей видимости несколько суток, протягивает младенцу окурок. Отец, не меняясь в лице, осторожно отводит его руку в сторону. Тот по инерции продолжает придерживать окурок в ладони, подавшись всем телом вперёд – будто протягивает его кому-то прямо перед собой, хотя перед ним теперь лишь подоконник, и на подоконнике – цветок в кадке, полной пепла, скомканных салфеток и жжёных спичек.
Гриффит смеётся
У витрины кондитерской он останавливается как вкопаный. Приступ хохота (беззвучный, внезапный) сотрясает тело.
Прохожие обходят его стороной, поглядывают с опаской.
Гриффит валится с ног, тычет пальцем в сторону витрины, где выставлен один-единственный торт - "Сладкий Сон": три сорта шоколада, мягкие коржи, глазурь и марципаны, производство – Бельгия.
«Что там, сынок?» - спрашивает старый бруклинский еврей, в ответ: булькание и хриплые протяжные стоны. Рот распялен, руки описывают в воздухе синусоиды и параболы, ноги разьезжаются, как у пьяного конькобежца. Старик пожимает плечами и медленно удаляется, покачивая головой. Его место занимают два пуэрториканца. Долго смотрят, без малейшего признака сочуствия или раздражения.
Гриффит умирает от смеха. По щекам катятся крупные слёзы. Зубы оскалены.
Охочие до выпечки домохозяйки пугаются и роняют свёртки. Дети плачут. Управляющий звонит в полицию. Самаритяне вызывают скорую.
Люди подтягиваются.
Гриффит в изнеможении падает на спину. Толпа - в смятении. «Папа, я не вижу, подними меня выше!»
На подгибающихся ногах, придерживая живот, Гриффит улепётывает за угол. В задних рядах требуют свежей версии происходящего. Движение на прилегающих улицах останавливается.
Утерев носовым платком слёзы, промокнув пот, Гриффит покупает в киоске газету. Вид у него усталый и умиротворённый. В Анголе захватили заложников. Два человека погибли в результате аварии военного самолета в Греции.
Переворачивая страницу за страницей, Гриффит ступает на ленту эскалатора, которая неспешно опускает его под землю.
Гриффит в метро
Вот человек, который похож на Стива Мартина.
Возможно, он и есть Стив Мартин.
Во всяком случае оттуда, где сидит Гриффит, отличить невозможно. Чёрт знает что! Вылитый Стив Мартин. Вот только непонятно, почему не смотрит в глаза. Наверное, есть что скрывать...
- Послушайте, я знаю, что похож на Стива Мартина. Вам не кажется, что это - отвратительно: пялиться на человека только потому, что он похож на Стива Мартина? Безобразие!
Ладно.
Не очень-то и хотелось.
Гриффит надевает наушники и зажмуривается, делая вид, что спит. Largo местами напоминает ре-минорную сонату Скарлатти. Прослушав до конца, он с изумлением убеждается в том, что это и есть ре-минорная соната К.89b, хамским образом перекроенная и сшитая заново - для струнного оркестра.
- Видите ли, - говорит он Стиву Мартину, - у меня тут явный случай так называемого нарушения авторских прав!
Тот с негодованием отворачивается, подозревая что всё это - отговорки, а дело в том, что из зависти или иных нечистых побуждений Гриффит готов прямо тут, в метро, учинить хулиганскую выходку.
- Вы знакомы с Доменико Скарлатти? - на этот раз Гриффит обращается к пожилому афро-американцу, придерживающему на коленях обшарпанный гитарный футляр.
- А то! - бодро отвечает старик голосом глубоким и хриплым, и Гриффит тут же узнаёт в нём короля блюза, чей портрет он видел, кажется, на старых пластинках.
- А ведь вы - тот самый...
- Тот самый и есть, - с готовностью соглашается блюзмен и надувает щёки, изображая кого-то из великих предшественников.
- Или нет?.. - сомневается Гриффит.
Старик с лёгким презрением смотрит на него и медленным скользящим движением извлекает гитару из футляра. "Гитара похожа" - отмечает про себя Гриффит, чувствуя себя пристыженным. Музыкант приступает к делу, и несмотря на скрежет и вой движущегося с безумной скоростью вагона, Гриффиту удаётся расслышать:
- Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrymosa dum pendebat Filius...
Слезы - одна за другой - падают на обшивку сиденья. Поезд с отвратительным визгом дырявит пространство.
Гриффит даёт интервью
- Гриффит, «New-York Times». Г-н Гриффит, что вы думаете о психоделических наркотиках?
- Странный вопрос. А почему вы решили, что я думаю о психоделических наркотиках?
- Ну... видите ли, есть люди, которые... выглядят так, будто... вы понимаете?..
- Не понимаю. Следующий.
- Гриффит, «Девятый Канал». М-р Гриффит, вы трижды отказывались от Нобелевской премии – в 1975-м, в 2002 и в 2014-м годах. Я думаю, нашим зрителям было бы любопытно узнать о том почему вы всякий раз принимали это непростое решение?
- Видите ли, мисс... Как только я нахожу в почтовом ящике это идиотское письмо: уважаемый г-н Гриффит, мы счастливы сообщить... и так далее... я думаю: блядь, ну что вы пристали со своей премией? Что-то в этом роде. Я ответил на ваш вопрос?..
- Гриффит, журнал «Эгоист». Г-н Гриффит, ваши открытия в области молекулярной биофизики...
- Ёптыть! Следующий.
- Гриффит, «Пицца Счастья». Кредит или наличные?
- Кредит. Кола – холодная, пицца – горячая. Иначе не видать вашему парню чаевых. Следующий.
- Гриффит, Церковь Апокалипсиса. Настало время подумать о будущем. Думаете ли вы о будущем, м-р Гриффит?
- Следующий.
- Гриффит, Департамент Полиции. Вы имеете право хранить молчание, если вы поступитесь этим правом, любые ваши слова могут быть обращены против вас в суде...
- Сле...
Сделка Гриффита
ГРИФФИТ: Готов предложить взаимовыгодную сделку...
Коп скорбно качает головой, но не произносит ни слова. Поверхность его морщинистого лица напоминают инопланетный пейзаж из фильма Стивена Спилберга. Ему чертовски трудно одновременно следить за мыслью Гриффита (чего уж скрывать – весьма извилистой и непредсказуемой) и заполнять бланк о задержании.
ГРИФФИТ: Вы снимете с меня эти чёртовы наручники...
Коп, не отрывая взгляд от блокнота, складывает губы в трубочку и издаёт короткий неприличный звук, который можно интерпретировать так и эдак.
ГРИФФИТ: Понимаю, это может показаться смехотворным, но вы ещё не слышали что будет предложено взамен…
Коп ставит точку и принимается перечитывать, шевеля губами, будто читает по слогам.
ГРИФФИТ: Я мог бы... забыть о вашем существовании. Я о вас забуду, понимаете? Чувствуете чем тут пахнет?
Коп с изумлением смотрит на Гриффита, будто видит его впервые, открывает рот, собираясь ответить, но, видимо, не находит нужных слов и медленно закрывает рот – как рыба, сорвавшаяся с крючка.
ГРИФФИТ: Я знаю, эту идею трудно оценить... походя. Ну хорошо, постараюсь как можно быстрее ввести вас в курс дела. Современная наука ещё не доросла до понимания этого удивительного феномена, в то время как наши предки ещё пять тысяч лет назад… стоп… стоп… слишком много слов. О таких вещах нужно говорить либо прямо и недвусмысленно, либо никак. Ну вот что. Я – святой.
Коп тяжело вздыхает и трясёт головой как собака, стряхивающая блоху.
ГРИФФИТ: А знаете ли вы какой срок мотают в аду за оскорбление действием в отношении человека, угодного Господу? Я понимаю как это звучит. Уверен, святые вам попадаются если не ежедневно, то по крайней мере не реже, чем раз в неделю. Что и говорить, Нью-Йорк полон святых. Шагу невозможно ступить, чтобы не наступить на святого. И тем не менее, есть одно существенное отличие…
Коп хлопает по карману рубашки, затем по брючным карманам, нащупывает «Зиппо» и высекает искру, поджигая сигарету.
ГРИФФИТ: Я могу доказать.
Коп задумчиво пускает колечко, за ним – ещё одно.
ГРИФФИТ: Могу сотворить чудо – любое, на ваш выбор.
Коп тушит сигарету о шину полицейского «Мерседеса» и с лязгом отворяет заднюю дверцу, впуская Гриффита в тесную зарешеченную каморку для арестованных.
ГРИФФИТ: Вам даже не придётся произносить желание вслух: я умею улавливать мысли и материализовать их. Никаких магических пассов, алтарей и бубнов. Единственное что от вас потребуется – формальное согласие. Идёт?
Коп заводит машину, но не трогается с места, а вместо этого трёт подбородок и морщится, будто у него болят зубы. Наконец, он поднимает голову и заглядывает в зеркальце заднего вида.
ГРИФФИТ: Ну вот и славно.
Коп прикрывает глаза и какое-то время сидит с закрытыми глазами. Такое впечатление, что он уснул. Проходит минута-другая. Затем коп выходит из машины, отпирает заднюю дверцу и освобождает Гриффита от наручников.
ГРИФФИТ: Спасибо.
Коп отворачивается и неловко поправляет ремень.
ГРИФФИТ (уходя): Если что - я за вас похлопочу, можете не сомневаться.
Дождавшись пока Гриффит зайдёт за угол, коп подпрыгивает и медленно зависает в воздухе.
Гриффит и зло
Гриффит не чурается зла, он зол не менее и не более, чем прочие-остальные. От многих других его отличает, однако, удивительное великодушие: мало кто умеет так трогательно (смиренно, безропотно) прощать себе то, к чему склоняет нас порой коварная изнанка человеческой природы.
Иллюзии Гриффита
Свет электрической лампы отражается в окне, прикрытом шторой: в результате сложной оптической трансформации мерцающий шар делится на два полушария, каждое из которых в свою очередь рассыпается на множество cветящихся фрагментов. Стоит повернуть голову, они тут же смешиваются в иной пропорции, и вся комбинация меняет форму - как в стёклышке калейдоскопа. Уличный шум прибавляет зрелищу убедительности, можно надеть наушники или сесть с книгой, но Гриффит продолжает смотреть, покачивая головой из стороны в сторону - как кобра под гипнотическим взглядом факира.
Гриффит покупает книги
Обыкновенно, купив книгу, Гриффит первым делом отрывает и выбрасывает в ближайшую урну обложку. Зрелище не для слабонервных: с мая месяца типографии перешли на суперклей марки СК5476-Е, и для того, чтобы отделить обложку, не повредив содержимого, необходимо наступить на книгу ногой, упереться и хорошенько дёрнуть обеими руками. При этом важен верный угол приложения силы, иначе дело может кончиться растяжением дельтовидной мышцы.
Геростратово рвение Гриффита не остаётся незамеченным: книгопродавцы складывают о нём легенды, разгневанные любители изящной словесности устраивают пикеты и норовят применить меры превентивного воздействия (влоть до физического устранения), и, наконец, однажды некий молодой амбициозный автор подаёт на него в суд – за разбойное нападение и умышленное надругательство над объектом интеллектуальной собственности. Разбирательство Гриффит выигрывает «одной левой», вопреки неуклюжей защите адвоката, навязанного ему коллегией. На вопрос судьи о том зачем он калечит книги, Гриффит отвечает совершенно откровенно и без всякого апломба: обложка мешает ему читать.
Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Тем не менее процесс успевает привлечь внимание демонов общественного участия. Гриффит попадает в газеты. Даёт интервью Опре Уинфри и Филу Донахью. Гриффита узнают на улицах. Ему пожимают руку. Побивают камнями. Он нанимает секретаршу, чтобы сжигать непрочитанную почту. Менеджер популярной сети книжных магазинов предлагает ему контракт на пять перспективных авторов. Если бизнес пойдёт хорошо, компания берёт на себя турне по стране и раздачу автографов в крупных магазинах. Литературный агент известного монстра-постмодерниста умоляет о встрече: монстр готов официально объявить Гриффита автором всех написанных им книг, ибо смерть книги, несомненно возвещает (а в некотором роде и всегда возвещала) не что иное как смерть речи и новое изменение в истории письма, в истории как письме, в письме как истории письма и смерти как истории смерти письма (и далее в тот же бубен)...
Совершенно ошалевший от всего этого Гриффит скорым ночным поездом убывает на озёра, оставив секретаршу на растерзание стервятникам, и там, в глухомани, собирается втихую переждать шквал массовой истерии. В небольшом одноэтажном городке он находит лавку, торгующую вчерашними газетами и подержанными книгами, среди которых попадаются настоящие раритеты. Хозяин совершенно не интересуется товаром, и - чудо из чудес - не смотрит телевизор. Неузнанный, Гриффит живёт припеваючи.
Погожим июньским деньком, после одного из самых успешных отделений обложки за всю историю книгопечатания, в поле зрения Гриффита появляется вежливый мальчик лет девяти отроду: простите, сэр, разве это не Уильям Блейк?
Вклокоченный, потный, тяжело дышащий Гриффит раздумчиво перелистывает новорожденную книжицу: нет-нет, это просто стиши... стишочки...
стишата?.. – осторожно включается мальчик. Глазёнки возбуждённо поблёскивают за круглыми стёклами. Гриффит кивает в ответ.
Короткое замыкание: улыбка взаимного узнавания.
Гриффит кается
- Я – хлеб и вино, – напоминает ему Иисус, обитатель Центрального Парка, мессия.
- Тоже мне - новости, - отвечает Гриффит, разгрызая сухарик и тут же прикладываясь к горлышку «Seven Stars». – Давай, что ли, сменим пластинку... «Я – борода и гармонь», например... или «Я – зонтик и швейная машинка»...
- Покайся! - перебивает его Иисус, простирая длань - как пращур его, Мойсей с ветхозаветной гравюры Доре. Глаза полыхают: Покайся, Гриффит. Покайся!
Гриффит с сомнением смотрит на Иисуса. Тот ласково кивает и потихоньку приближается, собираясь наложить руки на Гриффита (с тем, чтобы отпустить ему грехи – прошлые и будущие). В принципе Гриффит не против.
- Ладно, - говорит он, - я, пожалуй, покаюсь.
- Кайся.
- Каюсь.
Гриффит не знает как каются. Ему кажется, что произнося слово «каюсь», он кается.
- Покайся! – просит его Иисус.
- Ну каюсь я, каюсь...
- Ладно, - внезапно остывает Иисус, - Ты точно каешься?..
- Я что, неясно выразился?
- Отпускаю тебе прегрешения.
- Спасибо.
- Не меня ты должен благодарить, но Отца моего.
- Ладно...
Иисус присаживается на лавочку, огонёк в глазах тухнет. Протягивает руку, и Гриффит передаёт ему бутылку.
- Это я, - сообщает Иисус, взглядом указывая на плещущий за стеклом напиток буроватого оттенка.
- Сухарик дать? – спрашивает Гриффит. Тот кивает, и Гриффит достаёт из кармана сухарик, чтобы Сыну Человеческому было чем закусить.
Гриффит и чёрт
Это произошло на калифорнийском пляже, в полдень, в самый разгар сезона.
Гриффит входил в воду, чёрт выходил из неё. Они разминулись буквально нос к носу. Эй! – крикнул (или шепнул) Гриффит, обернувшись. Что? – осклабился чёрт, будто на людном пляже чертям – самое место, будто это не он – чёрт – вышел только что из воды, в разгар сезона, в Калифорнии, где черти в купальных трусах – явление исключительное, означающее глубокий кризис калифорнийского жанра, а – наоборот - Гриффит появился откуда ни возьмись в каком-нибудь глухом закоулке Ада, чьи обитатели давным-давно позабыли чем пахнет человечина. Что? – переспросил чёрт, нагло уставившись на Гриффита и продолжая (нагло) ухмыляться.
Считанные мгновения они смотрели друг на друга в упор: Гриффит первым отвёл взгляд, хмуро покачал головой и пошёл в море, оставив за спиной гибнущую Калифорнию.
Ихтиология Гриффита
ДОКТОР: А ну-ка, что тут у нас?.. А ну-ка... Ах, какая красавица... прелесть, прелесть. Это что же у нас такое?
ГРИФФИТ: Abbottina rivularis. Видите какая предлобовая выемка?
ДОКТОР: Да уж... Да уж... Хороша, нечего сказать! А это?
ГРИФФИТ: Это гамбузия, Gambusia affinis. Самец. У него гоноподий.
ДОКТОР: Гоноподий? Что вы говорите...
ГРИФФИТ: А вот... можно я тут положу?.. ...настоящий туркестантский язь. Leuciscus idus oxianus. Вы когда-нибудь такое видели?
ДОКТОР: Очень красиво. Вы просто молодец! Набор цветных карандашей, и такое... кстати... я всё записываю. Вы не против записи?
ГРИФФИТ: Если вам нужно... я не против. Если вы в этом нуждаетесь...
ДОКТОР: Я думаю, это поможет нам обоим.
ГРИФФИТ: Я не против.
ДОКТОР: Спасибо. Очень важно понять что мы тут с вами делаем. Мы ведь не автомобиль ремонтируем. Винтики, шпунтики... Важно понимать, что без вашего участия, без вашей помощи...
ГРИФФИТ: Да...
ДОКТОР: ...я ничего не могу...
ГРИФФИТ: А что вы собираетесь делать?
ДОКТОР: Хочу вернуть вас в Большой Мир. А вы?..
(пауза)
ДОКТОР: Вы собираетесь вернуться в Большой Мир? На работу? Вы кто по профессии?
ГРИФФИТ: Ихтиолог.
ДОКТОР: Нет, я имею в виду – кем были до того как...
ГРИФФИТ: Доктор, я – ихтиолог.
ДОКТОР: Нет, я имею в виду – кем вы были до того как попали к нам?
(пауза)
ГРИФФИТ: Ихтиологом.
ДОКТОР: Ну хорошо. Вы работали ихтиологом?
ГРИФФИТ: Я не работал ихтиологом, но по профессии я ихтиолог.
ДОКТОР: То есть, вы хотели быть ихтиологом, но работали... кем вы работали?
(пауза)
ДОКТОР: Вы работали балетмейстером, верно?
(пауза)
ДОКТОР: Вам неприятно, что я об этом говорю?
ГРИФФИТ: Мне неприятно...
ДОКТОР: Ну хорошо, давайте сменим тему. Давайте поговорим о рыбах...
ГРИФФИТ: С удовольствием...
ДОКТОР: Вы видите их всё время или иногда?
ГРИФФИТ: Всё время.
ДОКТОР: Всё время?
ГРИФФИТ: Всё время.
ДОКТОР: Но на прошлой неделе вы говорили, что иногда.
ГРИФФИТ: Я не хотел вас расстраивать.
(пауза)
ГРИФФИТ: Я подумал, что если вижу их всё время, то, скорее всего, уже поздно что-либо менять. Я не хотел лишить вас последней надежды.
(пауза)
ГРИФФИТ: В конце концов, это всего лишь рыбы.
ДОКТОР: Вы не хотите мне помочь.
ГРИФФИТ: Знаете, в семнадцатом веке жил один человек. Итальянец. Рисовал рыб. Очень известный рисовальщик. Его атлас до сих пор переиздаётся каждый год. Пять тысяч рыб нарисовал с натуры. Однажды к нему обратился богатый купец. Говорит: я слышал, лучше вас рыб никто не рисует. Нарисуйте мне натюрморт. Тот ответил: я живых рыб рисую.
(пауза)
ДОКТОР: Ну и что?
(пауза)
ДОКТОР: Простите, вы что-то начали рассказывать?..
ГРИФФИТ: Он жил в Неаполе.
ДОКТОР: Простите, отвлёкся...
ГРИФФИТ: Рисовальщик жил в Неаполе, на берегу Тирренского моря. В его атласе есть тихоокеанская корюшка Osmerus mordax dentex, камчатская нерка, каcпийская минога, амурский cиг, акулы Японского моря... Есть даже полярные рыбы, о которых вообще в те времена в Европе никто ни сном, ни духом... Что это значит, по-вашему?
ДОКТОР: Наверное, он собрал всё, что было известно, все существующие атласы... ну, я не знаю...
ГРИФФИТ: Он этого не делал.
ДОКТОР: Почему вы в этом уверены?
ГРИФФИТ: Потому что атласы того времени были составлены именно так как вы говорите – по чужим рисункам, по словесным описаниям моряков и иностранцев. Его атлас, в отличии от них, содержал рисунки, сделанные с натуры. Большинство рыб, которых он рисовал, можно и сегодня найти тут и там - по всему свету.
ДОКТОР: Наверное, путешествовал много...
ГРИФФИТ: Родился и умер в Неаполе. За пределы Италии не выезжал ни разу.
ДОКТОР: Что вы хотите сказать? Вы думаете, что он, как и вы...
ГРИФФИТ: Всё это – достоверные факты. Спросите любого историка, который занимается итальянским искусством.
ДОКТОР: Спрошу.
ГРИФФИТ: Спросите.
ДОКТОР: И спрошу. Спрошу...
(пауза)
ГРИФФИТ: Вы знаете что такое рыба?
ДОКТОР: Рыба... я, конечно, не ихтиолог... в отличии... хм...
ГРИФФИТ: Вы знаете что такое рыба?
ДОКТОР: Нет, не знаю. А вы?
ГРИФФИТ: Вы знаете что такое рыба?
ДОКТОР: Что с вами? Санитар!
ГРИФФИТ: Вы знаете что такое рыба?
Орбиты Гриффита
Кто ввинтил в мой цоколь синюю лампу накаливания? Мерцаю. У самой кромки, у линии горизонта. Не разобрать ни по слогам, ни в цейссовский бинокль. Всё существенное остаётся за кадром. Фрагменты. Детали, элементы, обрывки. Полная неизвестность. И никто не подскажет. Ни жены, ни суфлёра. Ни кого-то, кто мог бы периодически сообщать, стоя за левым (правым) плечом. Огласите содержание! Возьмите на поруки! Попытайтесь принять облик уверенного в окружающей действительности индивидуума, и, удерживая на лице ободряющую улыбку, войдите.
Можно без стука.
Гриффит в темноте
Ни зги. Гриффит на ощупь пробирается к выключателю и, не найдя его на привычном месте, понимает, что оказался в чужом доме. Совершенно определённо, здесь он провёл большую часть ночи. Почему, чёрт возьми, он не помнит как сюда попал? Чья это комната?
И где дверь?
Крошечный огонёк здравого смысла подсказывает ему: если обследовать стену миллиметр за миллиметром, рано или поздно выключатель найдётся. Гриффит движется влево, совершая размашистые движения вдоль стены, будто плывёт брассом. На пол летит тяжёлый прямоугольный предмет, и Гриффит по инерции наступает на него ногой. Раздаётся отвратительный хруст. Стряхивая с голой пятки останки картины в тяжелой раме, Гриффит думает о том, что ежели (упаси Господь!) он находится в доме человека небедного, и, притом, обладающего сколь-нибудь приличным вкусом, прогулка впотьмах уже влетела ему в копеечку. И это только начало...
Проще всего разбудить хозяев. Сами виноваты: запереть гостя в тёмной комнате, без малейшего представления о том как он сюда попал и где выход - это... Гриффит безуспешно пытается подобрать соответствующий эпитет, долго не находит ничего подходящего, и в конце концов дрожащим, хриплым со сна голосом проговаривает вслух: ...форменное блядство! Слова эти звучат неожиданно громко, словно утренний свисток дневального, и Гриффит, скорчившись в три погибели, ждёт реакции.
Нет никакой реакции.
Раз! Два! Проверка! - постепенно повышая тон, он пробует голос, - есть кто живой?
Никого.
Гриффит стучит кулаком в стену. Пинает её. Будь он у себя дома, уж это бы ему с рук не сошло. Но он – не у себя дома. Тишина в ответ на тщетные попытки набуянить окончательно убеждает его в реальности происходящего: такое и в страшном сне не приснится.
О кей! – произносит он во весь голос, уже никого не стесняясь, - я выхожу!
Гриффит превращается в бизона, запертого в вольере коварными загонщиками: идёт напролом, роняя стулья, разбивая вдребезги напольные вазы, опрокидывая шкафчики и столики. Траектория его движения напоминает путь броуновской молекулы. Время от времени он издаёт короткий охотничий вопль. В конце концов, в соответствии с непреложным законом вероятности, он всё же добирается до двери, ударом ноги вышибает её и вываливается наружу.
По-прежнему ни зги. На этот раз что-то (ток воздуха?) подсказывает, что он – в коридоре. Неожиданно Гриффит успокаивается: если двигаться прямо вперёд, рано или поздно любой коридор закончится.
Гриффит движется прямо вперёд, вытянув обе руки, чтобы не налететь с размаху на дверь, которая, судя по всему, ожидает его где-то в конце пути.
И тут же останавливается как вкопанный: ладони упираются во что-то мягкое, податливое. Спустя мгновение Гриффит с ужасом убеждается в том, что перед ним – женщина. Молодая женщина.
Прошу прощения, я кажется...
Она не отвечает. Возможно, она улыбается. Гриффит этого не видит. Возможно, сердится. Или ликует. Может быть, она проснулась от грохота. Или всё это время неподвижно стояла в коридоре, ожидая пока он выйдет. Гриффит прислушивается к её дыханию: ровное, безмятежное.
Извините, я...
Повисает пауза.
Гриффит медленно протягивает руку вперёд, чтобы сократить паузу, свести её на нет, и - дотрагивается до её лица. Трогает мочку уха. Ладонь скользит по волосам.
Ничего, если... – шепчет Гриффит, зная, что всё напрасно, что она не ответит, и – одновременно – всё ещё надеясь услышать её голос.
Она хранит молчание. За её плечом, в самом конце коридора появляется маленькое пятнышко света.
Стихотворение Гриффита
у меня
есть
я
у тебя
есть
я
но нет
никого
у я
Одиночество Гриффита
Гриффит настолько привык, притерпелся, притёрся к своему одиночеству, что за годы совместного бытия придумал ему сотни кличек, ласкательных и уменьшительных имён. Вечером он спьяну мог назвать одиночество «Мой Одуванчик», но наутро оно начинало досаждать и бередить старые раны, в отместку Гриффит обращался к нему не иначе как «капитан Пенопласт, сэр». Среди имён, придуманных им, фигурировали «Алая Роза» и «Старец Из Чайного Домика», а наиболее употребительным стало «Sumsum» - от «я одинок, следовательно – существуюсуществую» - формула, проверенная на прочность житейским опытом.
В один прекрасный день он понял, что не так одинок, как ему, возможно, хотелось бы, ибо относится к своему одиночеству запанибратски, холит и лелеет его, как истиный самурай – грядущую погибель. Одиночество Гриффита с годами сделалось антропоморфным, часто Гриффит отчётливо слышал его голос, порой – ворчливый и брюзжащий, как у стареющей женщины, порой – напоминающий голос отца, которого Гриффит никогда толком не знал и видел всего несколько раз в жизни.
Гриффит и естественные науки
Музей естественной истории Филда. Гриффит дразнит диплодока, протягивая ему яблоко.
Соседи Гриффита - 2
Иногда он заглядывает в комнату людей, которые живут в соседнем доме, их окна – напротив его кабинета. Они сидят на диване, тесно прижавшись друг к другу – муж и жена. Полуоткрыв рты, как дети (наверное взрослые способны выглядеть так лишь под глубоким гипнозом), соседи Гриффита напоминают персонажей древнего фантастического фильма о бесчеловечных экспериментах на людях. Временами кажется: он может угадать что видят в данный момент соседи – по тем смутным переливающимся образам, которые проецирует на их лица телеэкран.
Эти лица всё время немного меняются – как если бы по экрану то и дело пробегала лёгкая рябь помехи. Иногда соседи улыбаются или смеются. Их черты на мгновение искажает гримаса страха или ненависти. Но большую часть времени на их лицах - выражение ожидания. Так человек на остановке, погруженный в свои мысли, неотрывно смотрит в ту сторону, откуда должен придти автобус.
Гриффит и небесные странники
Гриффит владеет сверхъестественным приёмом, позволяющим сбивать летящие самолёты на расстоянии. Чтобы сбить самолёт, ему, в отличии от зенитчика-ракетчика, не требуется пышущий огнём агрегат величиной с дом. Стоит Гриффиту прицелиться, используя указательный палец правой руки, громко и внятно сказать "бах!" (можно "бабах!"), как самолёт со страшным грохотом взрывается в воздухе и обломки спустя несколько минут падают на землю. Все до единого пассажиры погибают. Вероятно, по этой причине Гриффит не сбивает самолёты - разве похож он на душегуба?.. По правде говоря, до сих пор ему ни разу не пришлось воспользоваться своим смертоносным умением, довольно и того, что при случае он может о нём упомянуть - ввиду хорошего настроения, в хорошей компании, за кружкой хорошего пива.
Фауст Гриффита
Фауст: Тут поставь вазу. Здесь - эфиопа. На постель положи подушки. И на пол тоже, чтобы утром было куда опустить ногу. Принеси пива и солёных галет. Приведи девушку. Всё. Пошёл вон. Закрой дверь с той стороны.
Мефистофель (в коридоре): Повремени, мгновение, постой! Да стой же! Мгновение! (зажмурившись, шёпотом, потея от натуги) Стоять! Стояаааать!!!
Фауст: Эй, там!
Мефистофель (не отворяя глаз, быстро, почти неразборчиво): побудь, не уходи, не покидай, останови свой ход, постой, останься, длись...
Фауст (с заинтересованым видом выглядывая из комнаты): Заело?
Комната Гриффита
Во сне он ловит падающие снежинки языком и считает - сколько удалось поймать. Открыв глаза, первым делом тянется за карандашом, чтобы записать результат на обоях у изголовья. Поверх выцветшего фабричного узора этот участок бумаги испещрён цифрами, знаками, загадочными (возможно - бессмысленными) фразами, рисунками, вблизи напоминающими наскальную живопись, но издали кажущимися произвольным сплетением линий, пятен и точек.
Гриффит: Орфей
Он входит, когда лампы давно потушены, и даже ночник в спальне кажется не светлым облачком, а сгустком тьмы, призванным cделать ночь внутри комнаты чернее, чем за окном, снаружи. Проходя мимо постели, останавливается и смотрит на спящего. Одного его взгляда довольно, чтобы провалиться в терпкий ночной кошмар, развеять который способны лишь утренние колокольцы, и наутро Гриффит пробуждается, хватая ртом воздух, завороженный смутным воспоминанием, чей вкус позабыт, но однажды нахлынет снова, стоит Гриффиту снова взглянуть на себя-спящего, стоит ему обернуться.
Диалоги Гриффита
1-й Гриффит: ...и в этот момент я вдруг почувствовал, что кто-то кладёт мне руку на плечо... Знаете как это бывает во сне... Когда не видишь кто стоит за спиной, и нет возможности обернуться. Нежно, ласково... очень осторожно, будто опасаясь разбудить... кладёт руку на плечо, и говорит: а теперь вернись на кухню и вымой посуду.
2-й Гриффит: Хахаха! Надо же...
1-й Гриффит: Что тут смешного?
2-й Гриффит: Хм... ну как...
(пауза)
Просто... вы об этом говорите, будто за спиной у вас... ээээ... Прекрасная Незнакомка... или... хех! злодей, закутанный в плащ с таким, знаете, зловещим капюшоном, закрывающим пол лица. Ждёшь, что он скажет: Твой час пробил! или Руки вверх! или просто Не оборачивайся!...
1-й Гриффит: Ну... наверное.
2-й Гриффит: И, кстати...
1-й Гриффит: А?
2-й Гриффит: Что там... с посудой?
1-й Гриффит: Вымыл.
2-й Гриффит: Ну что ж, тогда всё в порядке. Всё, наверное, устроится. Утрясётся...
1-й Гриффит: В смысле?
2-й Гриффит: В смысле: можно просыпаться. Ать-два. Ну-ка...
1-й Гриффит: Я вас не понимаю.
2-й Гриффит: А что тут понимать: вы же не хотите остаться здесь?
1-й Гриффит: Где это "здесь"?
2-й Гриффит: Вот прямо тут.
1-й Гриффит: Ой!
2-й Гриффит: Ну то-то же. Валяйте.
1-й Гриффит: Что?
2-й Гриффит: Что-что... просыпайтесь. На счёт три вы откроете глаза. Раз... Два... Три.
1-й Гриффит: Да...
(пауза)
Нет.
2-й Гриффит: Так... мать вашу, просыпайтесь.
1-й Гриффит: Руку-то уберите.
2-й Гриффит: Ах... ну да. Прошу прощения. Раз... Два... Три.
1-й Гриффит: Ага, вот теперь, кажется...
ДАЛЬШЕ >>>
|
03:24 pm - "Преимущество Гриффита" (часть 2)
Первая часть тут
Гриффит застилает постель
Поправить тут и там, подтянуть. Натянуть. Отбить. Пальцы порхают в воздухе – как у Аладдина, поспешно заталкивающего джинна в бутылку. Виртуоз! Никто не лежал на этих простынях, глядя в потолок, считая паршивых овец, предаваясь греху Онана.
Но где же ты находился этой ночью? Где ты спал, Гриффит? Есть ли у тебя алиби?
Разумеется, у меня есть алиби. Чёрный ворон видел как я ходил – всю ночь ходил – вокруг дома. Спросите ворона, он видел. (Поправить. Натянуть. Отбить.)
Зачем ты ходил вокруг дома, Гриффит? Ночью! Зачем?
Я думал. (Поправить) Я много думал. Моя мысль трижды обежала Земной шар. (Натянуть) Пока вы спали, я думал обо всех, кто есть, в том числе и о вас лично. (Отбить) Спросите соседа, он выходил покурить на крыльцо, он меня видел.
Как же ты думал обо мне, Гриффит? Как вообще можно думать – глубокой ночью?
О вас - в самой возвышенной манере. Также о тёте вашей - Присцилле. Весь снег истоптал, между прочим. Спросите у пса, уличного пса, он меня видел.
Я бы тебе поверил, Гриффит, я бы сказал: да, этот человек всю ночь провёл на улице, отплясывая в такт возвышенным мыслям, я бы вывел тебя в центр круга, воскликнув: вот – Гриффит, тот, кто бродит ночью, охваченный пламенем мысли! Но взгляни: в уголке, рядом с подушкой осталась крошечная складка. Совсем маленкая, почти невидимая. Эти складки я читаю как открытую книгу и ясно вижу, что не ходил ты, Гриффит, вокруг дома, не думал о тёте Присцилле, но лежал, глядя в потолок, считая паршивых овец, предаваясь греху Онана.
Отражения Гриффита
Вот уже две недели как Гриффит перестал разговаривать со своим отражением в зеркале. Причина: постоянные насмешки по поводу его идеологических и религиозных воззрений, ложь и наглая клевета разнообразного толка, чтение вслух издевательских эпиграмм, оргиастические пляски, беспардонная демонстрация срамных частей тела. Кукиши. Отвратительные гримасы. И прочая, прочая, прочая...
Общение теперь сводится к тому, что Гриффит пишет короткие записки, и прикрепляет их скотчем к поверхности зеркала - текстом внутрь. Эти записки, как правило, в категорической (часто - оскорбительной) форме содержат требования оплатить счета за свет или жилплощадь, купить молока, отвечать на телефонные звонки в его отсутствие и научиться, наконец, выключать за собой свет в туалете.
Патенты Гриффита
1. Балетмейстер элементарных частиц
2. Стоматологический молот (среднего и дальнего радиуса действия)
3. Выключатель смысла
4. Телескопический жираф
5. Генератор подозрительных соответствий
Воскресный шоппинг Гриффита
17.05. «КОСКО. Парфюм и галстуки». 5th Ave & 18th St. В самый раз для разминки. Покупатель с порога ставит персонал в известность о том, что его племянница без ума от японской косметики. Он хотел бы приобрести духи или что-нибудь в этом духе. Жидкое. Что-нибудь японское, вы понимаете? Что-нибудь с запахом сакуры. Киото, Кабуки... Клерк восторженно кивает. Самураи, - продолжает покупатель, - гейши какие-нибудь, харакири. Вам всё понятно? Клерк кивает. Хиросима, Такеши Китано. Молодой человек смотрит на Гриффита с недоверием. Сашими. Васаби. Чтоб всё это было, компрене ву? Чтобы всем этим пахло. Это сложно? Клерк утверждает, что – нет, пара пустяков. В таком случае – за дело. Чего мы ждём? Узкоплечий широкобёдрый хозяин прилавка с проворством фокусника извлекает из воздуха маленький вонючий ярлычок с надписью «Кензо №456» и суёт его под нос покупателю. Покупатель блюёт. Магазин мгновенно пустеет - как при хорошем двенадцатибальном землетрясении. Проблевавшись на славу, Гриффит требует компенсацию. Он готов ограничиться полтинником. Сами понимаете, если дело дойдёт до суда, полтинником не обойдётся. Ему выписывают чек. Извиняются за причинённые неудобства. Вручают подарочную коробочку с образцами. Заходите, всегда будем рады. Зайду непременно. Как же, как же...
17.34. «Счастливый пони». 6th ave & 19th St. Секция "Предметы Быта и Кухонные Принадлежности". Здесь Гриффит прикидывается работником компании и успевает прочесть группе домохозяек подробную лекцию о канцерогенных свойствах тефлонового покрытия - прежде, чем прибывает менеджер, заинтригованный необычайным скоплением народа. Разгневанные домохозяйки побивают менеджера кухонными принадлежностями. Вслед ему летят предметы быта. Гриффит раскланивается и успевает выскочить наружу за несколько секунд до появления охранника. Следующая станция – старый добрый «Дешевле грязи» на углу B'way и 34-й улицы.
17.51. «Дешевле грязи». B'way & 34th St. Но тут, у самого входа Гриффита уже поджидает патрульная машина, и он благоразумно ретируется. Очевидно, его маршрут более не является секретом для городского управления полиции. Гриффит вынужден использовать «План Б» и сворачивает на 34-ю. Светило медленно покидает вверенную ему территорию, представляя собой сужающийся на глазах ослепительно яркий серп над зданием корпорации «КОРОЛКО».
17.55. «Тауэр Рекордс». 34th St.
- Сэр! Простите, вы собираетесь всё это слушать?
- Да, и прямо сейчас.
- У нас строгие правила: не более пятидесяти дисков за раз.
- Да что вы говорите?
- Прошу прощения, сэр, но это так.
- Я в отчаянии.
- Ничем не могу помочь.
- Видите ли, я композитор.
- Сэр?..
- Мне заказали «Реквием». Срок истекает завтра к полудню, а у меня, как говорится, ещё и конь не валялся.
- ...
- Я вижу, в этом заведении всем плевать на судьбы национальной музыки! Вы понимаете что делаете?
- Сэр, ради Бо...
- Вы – убийца. Убийца. Посмотрите что у вас тут происходит. Это что такое?
- Бритни Спирс.
- Это – мусор. Пощёчина хорошему вкусу. Это – преступление против человечества. Если вы не возражаете, я выброшу их прямо сейчас. Вот сюда. Здесь им самое место. Ибо...
- Боб! Бобби, сюда! Скорее!
- Американцы! Здесь уничтожают культуру! Посмотрите что они нам подсовывают! Вон отсюда, мерзавец! Это что такое? Это что, я вас спрашиваю? А это? В корзину! Немедленно!
- Сэр!
- В корзину!
- Мадам! Прекратите, пожалуйста. И вы, сэр! Аааа, к чёрту, в корзину так в корзину...
18.14. «Горячие собаки. ГАВ-ГАВ». 1st Ave & 13th St. Гриффит покупает сосиску.
18.14. «Горячие собаки. ГАВ-ГАВ». 1st Ave & 13th St. Окончательный заход солнца.
Сострадание Гриффита
Гриффит слишком добр (сентиментален?) чтобы беспрекословно следовать велениям натуры. Он не ест мяса, спасает забравшихся на карниз котов. Кормит голубей. Подбрасывает толчёное стекло в сапоги рыбакам. В парке Гриффит старается не наступать на опавшие листья, поскольку они напоминают покойно уснувших зверушек.
Ангелы Гриффита
Пряничный Ангел (Свободы Воли)
Чугунный Ангел (Благолепия)
Тряпичный Ангел (Красоты И Ума)
Восковой Ангел (Любви Нежной)
Сахарный Ангел (Рассудка)
Молочно-Белый Ангел (Пути И Добродетели)
Гипсовый Ангел (Здравомыслия)
Пушистый Ангел (Единодушия)
Голый Ангел (Борьбы За Права)
Громоподобный Ангел (Восхитительной Праздности)
Внезапно Окаменевший Ангел (Крушения Идеалов)
Сексуально Озабоченый Ангел (Боевой Доблести)
Бронзовый Ангел (Книжной Мудрости)
Крошечный Ангел (Внезапного Забвения)
Пыльный Ангел (Осторожности И Предусмотрительности)
Шоколадный Ангел (Праведности И Воздержания)
Позолоченый Ангел (Верности Идеалам)
Абсолютно Прозрачный Ангел (Наличия И Отсутствия)
Фарфоровый Ангел (Судьбы)
Гриффит на посту
После трудной бессонной ночи часовые отправляются в паб, где кроме них да бармена, подслеповато уставившегося в телевизор, нет ни единой живой души. Утро раннее. Заказав тёмного чешского пива, усаживаются вокруг стола в тесном пустом помещении, по форме напоминающем выскобленную тыкву. Первый бокал - Красавчик - распивается в полной тишине: время раздумья, позволяющее каждому собраться с мыслями. Второй - Добрый Йорик - располагает к предварительному обмену впечатлениями: Борис рассказывает о том как едва не подстрелил кошку, Франк - как задремал и выронил ружьё (и жутко напугался), Марвин - о том, что видел призрака.
Гриффит посмеивается: всё это лишь игра воображения. Что ты курил, Марвин?
А ты поди и сам взгляни на это, Гриффит. Постоишь сегодня вместо меня. Умник... Ежели никого не будет, за мной ящик пльзенского. Но когда призрак всё же явится (и схватит тебя за жопу), фоме-неверному-Гриффиту вменяется в обязанность обсудить с ним подробности завтрашнего футбольного матча. Призраки знают будущее. Пусть потрудится на благо всего подразделения, нечего даром шастать. А мы - сделаем ставки в тотализаторе и сказочно разбогатеем. Ну как? Пари?
Пари.
Вечером того же дня они меняются постами. Гриффит не в восторге: ему досталась восточная часть периметра, обход на пятнадцать шагов больше, а платят столько же. Но - пари есть пари, ничего не поделаешь.
Он замедляет шаг, присаживается на шершавый круп каменного льва и неторопливо скручивает сигарету. Ухает сова. В траве возятся юркие ночные твари. С треском загорается спичка, вычёркивая из темноты его лицо: Гриффит улыбается мелькнувшей мысли, тут же забывает о ней, и улыбка повисает в воздухе. Спичка тухнет, и - словно в отместку - мгновение спустя темнота взрывается: в двух шагах от бивака с треском загорается декоративный куст, которому искусный садовник придал форму атакующего медведя-гризли.
Огонь охватывает медвежью голову и лапы, какую-то долю мгновения Гриффиту представляется, что пылающий медведь встал на дыбы, чтобы с ним поздороваться.
Он передёргивает затвор и приседает за каменным львом: в случае затяжной перестрелки у него будет стратегическое преимущество. На звук прибывает подмога в лице Бориса, Франка и Марвина. Гриффит, пристыженный, поднимается в полный рост, и все четверо с недоумением разглядывают воспламенившийся медвежий куст.
Ну что, Гриффит? Дрожишь и бледен?
С чего бы? Я курил. Искра отскочила...
Точно, искра. Величиной с болид.
Гриффит, ты бредишь.
Нет, в самом деле. Тлеющий пепел. Отнесло ветром. И, кстати, где обещаный призрак?..
Да, призрак нас подвёл. Ни на кого нынче нельзя положиться - как на том, так и этом свете...
Тут Гриффиту приходит в голову, что надо бы сбегать за огнетушителем. Весьма своевременно: куст догорает у них на глазах. В свете мощных сторожевых фонарей все четверо с удовольствием наблюдают как пожарная пена цвета выкипающего молока ложится на тлеющие угли.
Жестокая муза Гриффита
Расстегивая бюстгалтер, она медлит, доводя Гриффита до состояния, близкого к обмороку, и – вместо того, чтобы, наконец, швырнуть в сторону проклятую тряпку, - принимается снова застёгиваться, причиняя ему нешуточную боль и страдания. Покончив с этим, оборачивается, показывает язычок, и тут же одним уверенным движением зашторивает окно, оставив Гриффита корчиться в луже неудовлетворённого желания, мало-по-малу скисающего, способного (за годы безуспешной охоты) превратиться в творог мелких амбиций.
Основания Гриффита
К тому времени когда настанет его черёд умирать, мир изменится: доктора, эти прохиндеи-белохалатники, вне всяких сомнений изобретут средство против погибели и станут продавать всем желающим - в таблетках, гранулах и драже. Впрочем, если этого и не случится, Гриффит ничего не потеряет: ясно, что когда-нибудь (возможно - спустя тысячелетия) они всё же докопаются до истины и найдут возможность воскресить всех тех, кто умер зазря, и что такое тогда одна-единственная смерть в перспективе грядущего бессмертия!
Обстоятельства Гриффита
1. Гриффит на фоне Обстоятельств (идиллия)
2. Обстоятельства сгущаются
3. Под давлением Обстоятельств он вынужден покинуть диван
4. Обстоятельства складываются НЕБЛАГОПРИЯТНО: Гриффит запирается в ванной
5. Гриффит на поводу у Обстоятельств
6. Ты должен быть сильным и великодушным, Гриффит
7. Обстоятельства принимают угрожающий характер
8. Гриффит в плену Обстоятельств
9. Обстоятельства избегают риска Стечения
10. Гриффит посыпает Обстоятельства хлором
11. Триумф Гриффита
12. Обстоятельства складываются БЛАГОПРИЯТНО
ЭПИЛОГ: Гриффит - Повелитель Обстоятельств
Препятствия Гриффита
На узеньком пешеходном мостике неподалёку от памятника Джорджу Клуни Гриффит останавливается, чтобы перевести дух. Он очень спешит и чертовски недоволен тем, что сердце и лёгкие не поспевают за стремительным течением его жизни, некстати норовят сбавить темп, буксуют... Ну же! Ну же! - без заззрения совести понукает он охающий, стонущий, вяло текущий организм. Тот обиженно фыркает, встаёт на дыбы и внезапно оседает на мостовую, увлекая за собой конечности, торс, и - о горе! - голову, содержащую (нам бы его уверенность!) лучший мозг из всех, что может предложить население этого города по обе стороны от Бруклинского моста.
На удивление комфортно устроившись на мостовой, Гриффит приказывает ногам поднять черепную коробку (со всем содержимым) на приличествующую человеку его возраста и общественного положения высоту. Ноги совершают вялое велосипедное движение в воздухе, но дальше этого дело не идёт.
Позвать, что ли, на помощь? - соображает Гриффит, и, внимательно рассмотрев все "за" и "против", принимает решение: НА ПОМОЩЬ!
С губ не срывается ни звука, и всё же призыв не остаётся без ответа: откуда-то сверху на мостовую слетает ангел и склоняется над Гриффитом, накрыв его белыми крылами, мягкими и нежными на ощупь - как вата в бороде Санта-Клауса.
Это... конец? - подозрительно спрашивает Гриффит. Ну что вы, - отвечает ангел, - пустяки... Каких-то пара колов времени, и вы встанете, отряхнётесь, и пойдёте себе дальше - как ни в чём ни бывало.
Так что же ты мне голову морочишь?!! - вскипает Гриффит, и в самом деле встаёт на ноги, делает шаг, а за ним - другой и третий...
Ангел обиженно пожимает плечами, и растворяется в поднебесьи.
Из проезжающего мимо автомобиля вослед ему летит жестянка из под пива, но не долетает и с характерным царапающим стуком падает под ноги Гриффиту, который с удовольствием пинает её, признав в этом совсем уж незначительном происшествии очередное препятствие на пути к намеченной цели.
коронация Гриффита (черновик публичного обращения)
1. Торжественный поклон (4 ст. св.)
2. Вступление:
Сограждане!
Возлюбленные чада мои!
Дамы и господа!
Люди!
Вы все, здесь собравшиеся!
Вы все, собравшиеся перед экранами телевизоров!
Американцы!
Американцы и уважаемые иноземные гости!
Дорогие американцы, уважаемые иноземные гости и люди доброй воли всего мира!
Уважаемые подданые!
Дорогие новообретённые подданые!
Леди и джентельмены!
Возлюбленные дети мои!
Соотечественники!
Существа!
3. Речь:
Я бесконечно благодарен
Я безмерно благодарен судьбе
Нет слов, чтобы выразить
Я бесконечно польщён вашим выбором (решением)
Я хотел бы начать с того, что безмерно благодарен и счастлив
В этот знаменательный день
Купание Гриффита
Намылившись, он ложится на спину. На счёт «три» делает глубокий вдох, крепко зажмуривается и уходит с головой под воду. Резиновый утёнок, оставленный без присмотра на поверхности, выписывает кренделя, пытаясь сохранить равновесие. Из пенного омута поднимается рука и одним стремительным движением уволакивает утёнка на дно.
Гриффит – кракен, пожиратель падали, гроза утлых рыбацких судёнышек, промышляющих в этих местах. Каждое полнолуние жители прибрежных селений приносят ему в жертву девственницу. Он не съедает свою нареченную невесту, но уносит в пещеру, расположенную в недоступной для туристов местности. Маленький клочок суши со всех сторон окружён рифами. Невесты относятся к своей судьбе с присущим девственницам смирением. Изо дня в день заняты плетением ковров и корзинок из тростника. Рацион их состоит из рыбы и водорослей.
А вот ещё: Гриффит - немецкая субмарина, насквозь проржавевшая, с повадкой хищной рыбины. Британские грузовые суда, отбившиеся от караванов, становятся его законной добычей. Вчерашний шторм сделал своё дело: неуклюжие англичанишки разбрелись кто куда - себе на погибель. Открыть торпедные люки! Зажигаются красные лампы. Короткий зуммер, пробирающий до мозга костей... Вот уже два года немецкие матросы и офицеры не нюхали свежего воздуха. Небритые, с всклокоченными волосами и воспалёнными глазами, подводники бегут по коридорам субмарины, притаившейся на чудовищной глубине, не подозревая, что все они, включая капитана, представляются Гриффиту не более, чем кишечными паразитами, по нелепой прихоти судьбы продолжающими хозяйничать в его стальной утробе.
Гриффит – морской конёк, спасающийся от акулы... клац! ... впрочем, нет, уже нет...
Он – акула, пожирающая всё, что движется в пределах видимости. Малая тварь, которую Гриффит прихватил по пути, не способна утолить его ЧУВСТВО ГОЛОДА. Хо-хо! Уж он-то знает что такое ГОЛОД! Слева по курсу появляется дичь. Гриффит бросается наперехват и хватает зубами торпеду, несущуюся к далёкой, невидимой ему, цели.
Взрыв.
Кракен от неожиданности упускает девушку и смотрит как она погружается всё глубже и глубже, туда, где щупальца его бесполезны. Узкий пролом в скале, вырастающей из рыхлого илистого дна. Нет, ему не достать, не нащупать её. Потеряна! Белое свадебное платье медленно разворачивается, развевается в тусклом подводном свете и, наконец, совершенно исчезает в темноте.
Какая досада!
Пальцы сами собой разжимаются. Резиновый утёнок катапультируется на поверхность, подскакивает и снова шлёпается в воду, подняв фонтан брызг. Преодолевая сопротивление жидкости, Гриффит поднимается вслед - как Гулливер, освобождающийся от сетей лиллипутов. Водяные нити тянутся за ним, и на одно короткое мгновение кажется, что они способны удержать его, заставив вновь погрузиться.
Он взмахивает руками, помогая себе сдвинуться с места и, наконец, усаживается. Уровень жидкости в цинковой ванне ощутимо падает.
С лёгким паром!
Вынув пробку, Гриффит не встаёт с места, но продолжает сидеть, ожидая пока вода схлынет, и тело обретёт вес, соответствующий силе земного притяжения.
|
Май 21, 2006
03:46 pm - Саспенс
Этой историей я обязан Шаю Бен-Порату, израильскому издателю и поэту. Мы обедали в «Ар-Кафе» на бульваре Ротшильд и говорили о литературе беспокойного присутствия. Я отстаивал прагматичную точку зрения, заимствованную у китайских алхимиков, которую можно свести к тезису о балансе сил в организме (по случаю бегло пересказал даосскую теорию «трёх трупов»). Шай высказался в том духе, что, мол, в готических рассказах нас привлекает не ужасное само по себе, но та степень свободы, которая появляется в результате последующего «прорыва», не сам страх, но то, что «вокруг страха». Выход (пусть даже опосредованный, понарошку) за пределы безопасного пространства на время расширяет действительные границы пространства - видимого и осязаемого.
Я задумался над сказанным и в конце концов попросил привести пример, чтобы окончательно понять что он имеет в виду.
- Посмотрите на неё, - ответил Шай, указывая взглядом в сторону симпатичной секретарши, делившей столик с немолодым бизнесменом в очках, смутно напоминающим актёра Ника Нолте (судя по всему он был её боссом), – и представьте, что за фасадом кукольной внешности скрывается чудовище.
- С лёгкостью, – ответил я, не задумываясь.
Шай бросил на меня взгляд, полный лукавой иронии, поправил очки (жест характерный для него, на мгновение сообщающий физиономии удивительно трогательное выражение) и продолжил:
- Однажды она появилась в приёмной частной адвокатской конторы и предложила свои услуги в качестве секретарши. На самом же деле её интересовал хозяин – преуспевающий адвокат. Она намерена его погубить.
Девушка, о которой шла речь, наклонилась к «адвокату» – на мой взгляд слишком низко, чтобы придерживаться прежнего мнения о природе их отношений. Тем не менее, я решил поддержать игру:
- Тут требуется пояснение: скажем, предыдущая секретарша за несколько дней до этого умерла при таинственных обстоятельствах...
- Вы предпочитаете лёгкие пути, Дмитрий.
- И, кстати, должна быть какая-то разумная причина...
- Причина?
- Она решила его погубить, но почему?
Шай сокрушённо покачал головой:
- «Почему?» - неуместный вопрос, коль скоро речь идёт о монстрах: мы не знаем почему чудовище действует так или иначе, ведь его действия не подчиняются законам логики. Как только поймёте, что речь идёт не о человеке, подобные вопросы перестанут вас волновать. Обратите внимание: с каким аппетитом она ест, как облизывает губы, глядя на партнёра. Разве мы способны понять природу поступков этого существа?
В это мгновение секретарша оторвалась от тарелки, подняла голову и в упор взглянула на моего собеседника. Её взгляд был совершенно осмысленным, неожиданно жёстким и насмешливым, словно она слышала наш разговор с самого начала и теперь, глядя на моего оппонента, перебирала в уме способы умерщвления издателей. Я, откровенно говоря, несколько опешил, но Шай как ни в чём ни бывало продолжал:
- В первые же дни ей с лёгкостью удалось соблазнить своего работодателя и теперь она медленно – по капле - выпивает его жизнь. В течении года этот человек состарится так, что друзья перестанут его узнавать на улице, а ещё через год он умрёт от какой-нибудь распространённой болезни – от рака, например. Что вы об этом думаете?
Я не нашёл что ответить. Шай осторожно, почти нежно взял меня за плечо и повернул вместе со стулом в строну окна:
- А теперь давайте отвлечёмся от этого пошлого сюжета, как две капли воды похожего на все подобные истории. Взгляните – ничего ли не изменилось в природе за время нашего разговора? Не кажется ли вам, что солнышко светит ярче? Деревья зеленее, чем прежде? А прохожие? Посмотрите, неужели – те самые люди, которых вы видели пол часа назад?
Я рассмеялся, нисколько не убеждённый его доводами. В этот момент, неожиданно для нас обоих, девушка (которая, к счастью, понятия не имела о том, что за время обеда успела побывать в чужой шкуре) поднялась с места и направилась к нашему столику.
- Вы Шай Бен-Порат, – сказала она, обращаясь к моему приятелю, – Я была на вашем выступлении в галерее «Гордон».
Шай смутился и, польщённый, кивнул.
- Я хотела сказать, - довольно холодно продолжила она, - что была поражена - насколько ваше истиное лицо не соответствует вашей репутации. Всё, что вы делаете в поэзии – почти дословное копирование Йоны Волох.
Тут поднялся с места наш «адвокат» (девушка говорила довольно громко, привлекая внимание публики и официантов): «Ивонн, перестань ради Бога!»
- Извини, я закончу! – ответила Ивонн и снова повернулась к жертве. Лицо издателя на глазах покрывалось мелкими багровыми пятнами. – Дело не в том, что вы – скверный поэт. В конце концов плохих поэтов больше, чем хороших, так и должно быть... наверное... дело в том... что будучи плохим поэтом, вы заступаете дорогу поэтам достойным. Почему вы отсоветовали Кравицу печатать Дани Мизрахи?
- Чёрт знает что... – только и сумел выдавить мой приятель, - кто такой Дани Мизрахи, хотел бы я знать?
- Я Дани Мизрахи, - сказал «адвокат». – Извините за беспокойство. Ивонн, прошу тебя...
Девушка развернулась на каблуках и выскочила за дверь. Некоторое время Шай сидел, не произнося ни звука, механически пережёвывая пищу, затем взглянул на меня и сказал:
- Не нужно далеко ходить... Вот вам пример саспенса... классического саспенса... да уж... эхххх...
Остаток времени мы просидели молча, уткнувшись каждый в свою тарелку. Прощаясь с ним, я огляделся по сторонам и -тихонько, про себя - согласился с его тезисом: солнышко и в самом деле припекало не на шутку, а прохожие выглядели так, будто каждого из них сперва выпотрошили, а после - подвесили на пару часов тушиться на медленном огне. Впрочем, вполне вероятно, у меня просто разыгралось воображение.
|
Апрель 12, 2006
08:37 pm - K.30
Доменико медленно наклоняется, протягивает руку и касается кошачьего загривка. Кот вздрагивает, но не трогается с места. Доменико повторяет жест, на сей раз не спешит отнять руку: осторожно проводит указательным пальцем по макушке, шее и спине.
- Тварь неразумная, - бормочет Доменико, - ах ты отродье! Отродье...
Кошачий глаз отворяется, по телу прокатывается волна. Высоко запрокинув голову, кот поднимается и бесконечно долгим упругим движением тянется к потолку. Доменико, не мешкая, хватает его в охапку и выбрасывает за порог:
- Поди вон!
Кот удаляется, опасливо пригибая голову, но на полдороге оборачивается и бросает на Доменико ОСОБЫЙ взгляд, означающий вечную кошачью вендетту.
***
На кухне внимательно исследует пустую бочку, пахнущую рыбой.
Рыбы давно уже нет в этой бочке.
***
Во дворе присматривает за воробьём. Не для охоты, а ради чистого удовольствия.
***
В конюшне одним махом взлетает на верхнюю балку, освещённую солнцем, оттуда подаёт голос. Конь ухом не ведёт. Беспримерное отсутствие любопытства.
***
Доменико пишет за столом. Кот заглядывает в окно, мягко ступает на подоконник, замирает на мгновение, и, убедившись что никому до него нет дела, прыгает на крышку клавесина. Неторопливо вылизывает хвост и бока. Окончив, подходит к краю и опускает лапу на клавиатуру - с таким видом, будто собрался удить рыбу в проруби.
Доменико поднимает голову.
***
***
- Верно ли говорят, что наш итальянец что ни день показывает новую сонату, а то и две?
- Вчера самолично в этом убедился, и, смею признаться, каждая вещица хороша - просто на удивление!
- Выпекает он их, что ли?
- Говорят (я, разумеется, не склонен верить всему что прислуга болтает), ему играют бесы, а он за ними записывает. Флорентина божилась, что в отсутствие маэстро слышала из-за двери бесовскую музыку, которая совсем ни на что не похожа, а когда отворила дверь, комната была пуста.
- Вздор!
- И я говорю: вздор. Чего только не придумают...
|
Апрель 3, 2006
07:29 am - K.525
Вена, 4 июля 1787 г.
Mon très cher Père!
Сегодня с утра я был занят уроками и только к вечеру появилось время для работы. Теперь я закончил, и вот, несмотря на усталость, - сажусь за письмо, чтобы наверстать упущенное. Надеюсь, Вы исправно получили предыдущее об успехе моего концерта, а с тех пор у меня не было и минуты, чтобы написать Вам, и даже – увы – подумать о том, чтобы сесть к столу и заняться чем-нибудь, кроме композиции. Представьте: я в подштанниках, за столом. Почти час ночи. Весь дом уснул, и я один-одинёшенек, как солдат на посту. Зеваю после каждого слова, но не могу прерваться: теперь, когда мы с Вами так близки, эти письма означают для меня последнюю возможность сказать о себе то, что я бы никогда не осмелился сказать раньше.
Вы очень сильно обманывались в сыне, если могли поверить, что я не вспоминаю о Вас по сто раз на день. Вчера говорил с фон Жакеном, и тот заметил, что если бы Вы услышали мой последний квартет, у Вас появилась бы ещё одна причина гордиться мною. Это что! Когда бы вы услышали вещицу, которую я окончил теперь же ночью! Я даже не помышляю о публичном исполнении, хоть и собираюсь записать её в каталог. Возможно, я мог бы выручить за неё какие-то деньги, но чем больше думаю об этом, тем меньше хочется вообще кому-то её показывать. Будем считать, что я приберёг её для Вас лично, и дождусь того момента, когда она будет исполнена в Вашем присутствии, пусть придётся ждать хоть до Страшного Суда. Сегодняшнее происшествие побудило меня прервать работу над оперой и заняться этой пьесой, и – будьте покойны – я делал это с таким пылом и удовольствием, что служанка, услышав моё пение, поднялась наверх – а было уже довольно поздно, и она успела уснуть – чтобы спросить не нужно ли мне чего. Оказывается, я пел слишком громко, и разбудил её, хотя комната прислуги расположена довольно далеко от моей.
А всё началось ещё утром, когда м-ль Адамбергер во время урока неожиданно расплакалась. Я сделал строгое лицо (Вы знаете как плохо это у меня получается) и решительным тоном попросил её не реветь (фу, чёрт! как грубо!). Тем не менее она продолжала ронять слёзы на клавиши, и каждая – величиной с кулак. Мне не оставалось ничего иного как попросить её объяснить столь неожиданный припадок скорби. Бедная девочка сообщила, что её кот Кауниц умер вчера вечером, и она всё никак не может забыть об этом.
Тогда я рассказал ей, что у меня самого недавно умер любимый скворец, и даже прочёл стихотворение, которое написал самолично в день его смерти. Я стал перечислять все его шалости и приключения, и на какое-то время удалось отвлечь бедняжку, но затем она разрыдалась пуще прежнего: теперь ей, видите ли, стало жаль не только почившего кота, но и мою птичку. Не зная что предпринять, кляня себя за глупость, я ударил по клавишам и симпровизировал небольшой марш. К моему немалому облегчению это оказалось достойным лекарством: слёзы м-ль Адамбергер немедленно высохли, она прилежно закончила урок, и отправилась домой в карете, которую прислал Его Сиятельство.
У меня оставалось пол часа до прибытия следующего ученика, и я кое-как записал тему, пообещав себе ближе к вечеру взяться за неё всерьёз. В ней было нечто странное, нечто, напомнившее мне гармонические лабиринты Генделя, когда из глубины вдруг выглядывает чьё-то лицо, и как не старайся, невозможно избавиться от ощущения, что ты знаешь подробно чьё это лицо и как оно тут очутилось. Прошу простить меня за путанные слова, я вижу, Вы и так поймёте что я хотел сказать, но мне всё же хочется перенести это на бумагу – возможно, чтобы самому лучше понять в чём тут дело.
Итак, я набросал марш, и забыл о нём – до обеда. После обеда от Его Сиятельства прибыла записка. Там было сказано буквально следующее: "Моцарт, оставьте кота в покое". Вначале я рассмеялся, потом нахмурился, потом вспомнил утренний урок, и подумал о том, что, вероятно, в записке речь идёт о животном, послужившем причиной слёз юной м-ль Адамбергер. Всё это никак не объясняло каким боком я причастен к смерти несчастного создания. Впрочем, у меня было столько дел после обеда, что я немедленно забыл обо всём. Я был в театре, затем встретился с г-ном Де Понте, он предложил небольшие изменения текста, с которыми мне, скрипя сердце, пришлось согласиться (и это после того как опера уже почти готова!). Мы много спорили, и в какой-то момент, чтобы разрядить обстановку, я припомнил утреннее происшествие и даже наиграл марш, который произвёл утром столь благотворное действие. Сказать по чести, я слегка преувеличил свою заслугу, и Де Понте добродушно посмеивался, зная мою (невинную!) склонность к комическим преувеличениям, но как только я окончил играть, был совершенно потрясён. "Чёрт возьми, Моцарт! Что за варварская музыка!"
Вы знаете, для меня нет большего оскорбления чем несправедливые слова о моей музыке, но раньше, чем я успел обидеться, мне пришло в голову, что этот марш и впрямь напоминает восточную музыку, но не так, например, как турецкие мелодии и орнамент, которые я использовал в "Похищении", а, скорее, так, будто это и в самом деле написано каким-нибудь мусульманином или славянином. Теперь уже настал мой черёд удивляться: я решительно не мог понять почему часом раньше та же музыка напомнила мне Генделя. Я немедленно распрощался с Де Понте и отправился домой, к инструменту, чтобы, наконец, разобраться во всём основательно, но – не тут-то было: дома меня уже ждали. И кто бы Вы думали – доктор Мессмер собственной персоной, мой любезный друг и поклонник. При себе у него был небольшой сундук, и в нём (не смейтесь!) – окоченевшее тело Кауница, кота прелестной м-ль Адамбергер.
Оказалось, что кот не умер (это утверждал доктор, хотя, признаюсь честно, от кота попахивало ровно так, как пахло бы от обычного дохлого кота, коих на венских улицах – пруд пруди), но спал особого рода мёртвым сном, который временами прерывался бодрствованием. Первый такой случай произошёл во время нашего с м-л Адамбергер урока (чур меня!) и до смерти напугал прислугу Его Сиятельства, ибо в этот самый момент кота собирались похоронить (воспользовавшись тем, что дочь Его Сиятельства была вне дома, и можно было сделать это, не расстраивая её понапрасну), и уже было завернули его в похоронную тряпицу, как он очнулся и дал дёру, при том расквасив физиономию одному из слуг. Представляю себе эту сцену! Умора! Я бы кричал как резаный!
Кота принялись искать, и нашли четверть часа спустя – на столе у Его Сиятельства, где при жизни кот любил почивать, свернувшись калачиком. В таком виде он и пребывал на столе, среди письменных приборов и документов разного калибра, но – снова мёртвым. Правда, на сей раз он был ещё тёплым. Вызвали Его Сиятельство, тот немедленно послал за Мессмером. К тому времени как прибыл доктор, вернулась м-л Адамбергер и (невинное дитя!) сообщила папеньке, что г-н Моцарт сочинил мелодию, которая оживляет (!) котов. Ни больше, ни меньше!
Откуда она это взяла, позвольте узнать?
И, как бы в доказательство её слов, минуту или две спустя кот снова очнулся у всех на глазах, каковое происшествие так напугало супругу Его Сиятельства, что Мессмеру пришлось приложить все усилия, чтобы привести её в сознание. Кот прыгнул на колени м-л Адамбергер и некоторое время наслаждался лаской хозяйки, после чего снова благополучно испустил дух, что Мессмер и засвидетельствовал, приложив зеркало к пасти.
Тогда-то хозяйка и послала мне дурацкую записку, решив, видимо, что я злонамеренно оживляю кота (Бог знает что она обо мне думала в этот момент! Хорошо, что мой друг был при этом и может засвидетельствовать мою невиновность).
Мессмер пообещал во всём разобраться, невзирая на протесты девочки, велел упаковать тело (Вы не находите, что ситуация всё больше напоминает сюжет одной из моих опер?!) и немедленно направился ко мне. Меня он не застал (я как раз был у Де Понте) и принялся ждать. В это время кот снова очнулся, и доктору пришлось бегать за ним по всей комнате, и, кстати сказать, он разбил ненароком голландскую вазу – ту, что мне подарил Чекарелли. Basta! Этот кот обошёлся мне в круглую сумму!
Но самое неприятное было потом, когда я вернулся, и Мессмер посвятил меня в эту историю. Он признался, что ни минуты не верил в сказку про волшебную мелодию, но на всякий случай (его к этому обязывает долг учёного и исследователя) решил проверить. Тут начинается такое безумие, что я бы ни в коем случае не стал Вам всего этого пересказывать, если бы не был целиком и полностью уверен, что эта история так или иначе станет Вам известна - хочу я того или нет, несмотря на то, что кроме нас двоих (меня и Мессмера) никто об этом пока не знает, и мы единодушно решили не придавать её гласности.
Оказалось, что марш и в самом деле способен пробудить кота. Мессмер тут же признался, что его первоначальное заявление о том, что кот спит не стоит выеденного яйца. Кот не спит. Он мёртв. И – как только звучит этот марш, он встаёт и ходит, и сердце его бьётся, и выглядит он так, будто не умирал совсем. Вы знаете как я отношусь к разного рода магам, волхвователям и прочим прохиндеям рода человеческого. Но (во-первых!) я полностью и целиком доверяю Мессмеру, и уж он-то не стал бы выдавать желаемое за действительное. Тем более (и это – во-вторых!) никто из нас в глубине души не желал этого. Я не хочу писать музыку, оживляющую котов. Совсем нет! Увольте! Я желаю писать музыку для людей (живых!!!), а не... Бог знает что происходит когда звучит этот марш, на Его усмотрение я оставляю все последствия своего деяния. Клянусь, я не ведал что творил!
Когда всё выяснилось (самым жутким образом, поверьте мне!), мы решили, что этой музыке не бывать. Я уничтожил единственный экземпляр, какой у меня был (хоть, разумеется, и запомнил всё наизусть), мы пожали друг другу руки и поклялись никому не говорить о случившемся. Мессмер заявил, что это происшествие переменило полностью его представление о природе жизни и смерти, что было мне чрезвычайно лестно услышать, несмотря на то, что я чувствовал сильный озноб и головокружение.
Как только он ушёл, я поднялся к себе, и не выходил из комнаты, пока не написал всю пьесу целиком. Теперь я знаю, что марш был только первой частью, всего же частей этой пьесы - пять, и написана она для небольшого оркестра. Вот она, передо мной – целиком. И я уже знаю, что её придётся испортить, коль скоро мне захотелось сохранить хоть что-то. Если оставить все пять частей, то – как нам уже известно, при исполнении первой из них из мёртвых восстанет кот Кауниц, и это будет началом непрерывной череды воскрешений, а что будет дальше, я совершенно не могу себе представить. Скажу только, что меня пугает сама мысль о том какие тайны звука внезапно открылись человеку и как можно было бы использовать это знание.
С другой стороны, если изъять только эту, первую часть, представляющую собой ничто иное как ключ ко всем остальным, вся пьеса приобретает совершенно иной смысл. Она превращается в ноктюрн, местами – потешный и немного тяжеловесный, местами – ажурный и лёгкий, и весь целиком будто сотканый из света. При том, смею надеяться, весьма искусно написанный.
Уверен, что Вы поймёте меня, и не станете сетовать на то, что ваш сын отказался от возможности, превышающей все мыслимые силы и потенции музыканта. Я думаю, что этот отказ сам по себе – явление силы, но – силы человека, который хочет прожить свою жизнь и умереть по-человечески, и, если так будет угодно Создателю, однажды воскреснуть. Я уже писал Вам однажды, что образ смерти для меня не только не заключает ничего пугающего, но, напротив, даёт немало успокоения и утешения! И я благодарю Бога за то, что он мне даровал счастье (Вы меня понимаете) понять смерть как источник нашего подлинного блаженства.
1000 раз целую Вам руки и остаюсь Ваш преданный сын
В.А.Моцарт
P.S.: Боюсь, мне придётся сжечь это письмо (как и все предыдущие) – иного способа отправить его Вам я не знаю, да и не стану хранить его у себя. Если Констанца узнает, что я пишу Вам спустя полтора месяца после Вашей кончины, она огорчится. А я не хотел бы её огорчать, Вы же знаете как я люблю мою чудесную жёнушку.
|
Февраль 21, 2006
03:09 pm - БЕЛЫЙ ШУМ
1.
Это совсем не больно. Вначале один за другим из темноты на свет являются предметы, которые ты провожаешь взглядом – с механическим, немного туповатым безразличием, будто заоконный железнодорожный пейзаж, - если “видеть” означает “замечать” или “распознавать”, ты их ещё не видишь; постепенно безразличие сменяется лёгким любопытством, затем (этот миг является переломным) внезапно ловишь себя на том, что не устаёшь следить за их загадочным появлением в поле зрения и не менее загадочным исчезновением - как ребёнок, загипнотизированный ловкими манипуляциями фокусника: алюминиевая ложка, поблескивающая тускло, с выщербленными краями, тёмными, в толщину волоса царапинами, солдатская табуретка – с отверстием в крышке по размеру ладони, пивная бутылка с начисто содранной этикеткой, от которой на поверхности стекла остался, однако, специфический след, за ней ещё одна – ополовиненная и скользкая от выплеснувшегося пива, комнатный цветок в тяжелой кубической кадке защитного цвета (на каждой стенке – номер “31”, напечатанный белой краской через трафарет)... вот, наконец, появляется звук, совершенно, впрочем, посторонний изображению: кто-то откашливается, пробует голос, что-то вроде “Один, два, проверка... Один... Один... Один... Один...”
Проповедник сказал: “На злобу дня пеняю: день – бремя гнева. День зол. Изо дня в день, каждый день, от истока и до свершения дней. Почему? Почему день – зол, а ночь, прибежище тьмы, – добро и спасение? Ночью - устав иной, праздный, а днём человек деятелен. И не знает сам насколько благородная праздность души угодна Господу и насколько неугодны ему обезьяньи подскоки, которые вы промеж собой зовёте “благочинным трудом” и “заботою о потомстве”. Блаженны те, кто в забвеньи труда человеческого познает Труд Божий. Днём мы нагие перед соблазном, а ночью – полны решимости и терпения. Днём нечисть выступает прямо, от лица своего, ночью – скрывается от бодрствующих. Днём глаза отверсты, но не видят, ночью же одного вдохновенного слуха довольно, чтобы издалека распознать приближение истины. Молитесь, дети мои, чтобы день ваш стал тишиной, а ночь – бдительным и умным деланием.”
В Тель Авиве, на перекрёстке улицы Алленби и бульвара Ротшильд - киоск, хозяйчик – старый румынский еврей, неумный и жадный, с неожиданно трагическим взглядом и горестно опущенными уголками рта – как у чьей-то посмертной маски.
Через дорогу – русский книжный магазин, где нет новых книг, но есть билеты в театр.
Каждый день в два часа пополудни филологическая дама питерского разлива с неизменной беломориной во рту запирает дверь магазина, пересекает дорогу, берёт в киоске бутерброд с яичницей и присаживается на первую, ближайшую к перекрёстку лавочку на бульваре.
Хозяин киоска появляется в окошке и наблюдает её трапезу.
Раз в тридцать секунд над их головами пролетает самолёт, идущий на посадку в аэропорт Бен-Гурион.
Из здания центрального отделения банка hапоалим выбегают галстучные клерки.
Повсюду снуют посыльные, неся на сгибе локтя мотоциклетный шлем и в свободной руке - папку или большой типографский конверт.
Женщины переходного возраста входят в салат-бар “Природа”.
Полуголые арабские хлопцы с отбойным молотком.
Охранники в страшных чёрных очках, с переговорными устройствами.
Автобусы и автомобили.
Нажми на паузу или украдкой выруби звук: никто ничего не заметит.
Ребёнком, лёжа в постели с открытыми глазами, я часами вглядывался в темноту, исследуя законы сплетения образов. Вначале я видел лишь точки, они исчезали и появлялись, меняли яркость, парили, их движение казалось беспорядочным и бессмысленным, но вынуждало таращиться, напрягать зрение, чтобы обнаружить источник, скрытый порядок, который, насколько я знал из опыта предыдущих ночей, присутствовал в этом мельтешении, до времени избегая распознавания, предпочитая притвориться сырым хаосом. Вскоре выяснялось, что темнота имеет объем и массу, теперь это было нечто отличное от матово-чёрной плоской доски и напоминало снегопад в негативе - хлопья, равномерно движущиеся в одном направлении, в пустоте, косые линии, пересекающие поле зрения. После появлялись цветные узоры, но не сразу, не вдруг, а будто кто-то с течением времени равномерно вводил ощущение цвета в пространство, бывшее прежде пустым и безвидным. Эти узоры научали меня особому чувству ритма, они казались бесконечными, всюду – живая геометрия, дышащая, пульсирующая, вечно изменчивая, как в стёклышке калейдоскопа. Каждый элемент имел связь с привычным миром вещей: какую ниточку ни потяни, разматывается клубок образов и понятий, окружающих тот или иной предмет подобно облаку или сфере. В какой-то миг явь окончательно сдавала позиции, и я уходил дальше, пользуясь одной из найденых нитей в качестве путеводной.
Сегодня я понимаю,что все путеводные нити – во сне и наяву – ведут в одном направлении, туда, гдерасстояние между сном и явью сокращается до минимума, а то и вовсе исчезает(для некоторых из нас – на время, для иных - навсегда). Вот я выхожу из дому,запахиваю пальто и делаю первые 25 шагов по направлению к городскому рынку,туда, где на холодных грязно-белого цвета аллюминиевых лотках дымится утреннейвыпечки хлеб. Изо рта вырываются крохотные клубы пара, вьются в сером воздухе ипропадают из виду на расстоянии вытянутой руки.
В дни перемены погоды мой череп напоминает неисправную лампу накаливания, где-то далеко внутри загорается зуммер желтого электрического свечения (я вижу этот свет - он отражается в зрачках собеседника), затем мгновенное помутнение, оторопь, и - простите, что вы сказали? - медленный восход сознания к точке минимальной членораздельности.
Как если бы я был тем, кто решил прокатиться на колесе обозрения, и вдруг обнаружил, что колесо стоит в воде по самую маковку, вот оно приходит в движение, кабинки по очереди показываются над водой - одна, и за ней – другая...
Как если бы я оказался в каждой из этих кабинок и в каждое новое мгновение становился тем, кто на краткий миг выныривает на поверхность и тут же исчезает, стремительно погружаясь всё глубже и глубже - до полного беспамятства и исчезновения.
Я жил на крайнем севере, где львиную долю года нет солнышка на небосводе.
Четырнадцати лет от роду я понимал, до меня доходило, что происходит несусветное - будто во сне, когда закипает и вспыхивает океан, земля крошится под ногами как рафинад, предметы становятся жидкими, и в стену можно войти как в воду: нет солнца.
Во тьме! – звучит романтически, почти как призыв к действию, но означает - голый ад. Урен Гой – “Гиблое Место” в переводе с аборигенского. Аборигенов, впрочем, не было – кому охота в гиблое?
Днём и ночью свет хрустальный - сказка про город будущего (как у Хлебникова-царя): на каждый квадратный метр – персональный прожектор. Некроутопия! Люди идут чёрные – в мехах! – по ним из поднебесья – палят прожектора. Тени - световые трупы, у каждого живого – по 5-10 штук – в разные стороны, как пальцы, растопырены.
Жизнь в ослепительно белом свете.
Но стоило приблизиться к пределу, к чёткой световой границе, за которой была невидимая в темноте тундра, перспектива исчезала, будто обрезали. Там, где город кончался, начиналось страшное – за границей светового дня не было ничего вообще.
Потрясающий аттракцион: минус пятьдесят пять градусов цельсия – слюна замерзает во рту, идёшь по кромке – слева ослепительное электрическое безобразие, буйство белого, справа – пустота.
Хтоническая.
В Армении я видел старые придорожные камни, покрытые тончайшей резьбой – настолько тонкой, что с пяти шагов такой камень можно принять за обработанный временем, а не человеком. И лишь приблизившись на определённое расстояние, вдруг, застигнутый врасплох, осознаёшь степень заблуждения.
Происходит мгновенное наведение на резкость, акомодация. Взгляд теряется среди возникшего внезапно - как судорога - (и как бы ниоткуда) сплетения образов.
Подобное наслаждение я испытал, впервые заглянув в микроскоп на уроке ботаники.
Это был лист какого-то вечнозелёного растения. Я смотрел долго, очень долго, одноклассники начали терять терпение, но Майя Борисовна сказала: “пусть смотрит”, и я смотрел.
Это как заблудиться в лабиринте, но никто не знает, что на самом деле ты не заблудился, а спрятался.
Совершенно, безвозвратно - исчез.
2.
БЕЛЫЙ ШУМ - шум, в котором звуковые колебания разной частоты представлены в равной степени, т. е. в среднем интенсивность звуковых волн разных частот примерно одинакова. Например шум водопада.
БСЭ
Или - шум пара в кастрюле с плотно закрытой крышкой. Это бабушка варит воду, чтобы не заразиться. Микробы. Походная полковая кастрюля, на дне её вековые отложения - как кольца на древесном срезе. Белый шум - это кипячёная вода. Пить невозможно.
Но бабушка пьёт. Она не заразится.
Это больничная тишина, какой она бывает лишь ночью - фон, не разлагаемый на составляющие, сплошной, как запах, к которому успел принюхаться, - гулкие шаги в коридоре, побрякивание инструментов, повизгивание, с которым колёсико скользит по линолиуму, голоса медсестёр, сонное бормотание соседей.
Бабушка умерла в доме для престарелых. Я спросил: почему одни живут и умирают как люди, а другие – живут как живут, и умирают в доме для престарелых? Мне выдали халат, сказали: иди и смотри.
Так я переквалифицировался в санитары.
Сиживал на коленях у стариков, которые принимали меня за чьё-то дитятко, слушал их лепет. Видел фотографии и видеоленты. Не упускал случая расспросить родных и близких.
Роза была доктором. Она лечила детей. Дети её любили. К ней приводили детей. Каждый день. Она их лечила. Дети выздоравливали. Вот, Роза лежит на постели, вот она. Я её туда положил. Я её кормлю – из ложки. Она выплёвывает. Роза, будь умницей.
Моше был инженером. Проектировал. Все его любили. Он всех любил. Любил работу (любил проектировать). Ему семьдесят лет. Он умер, но ещё живёт. Мы поддерживаем его существование. Вот он, лежит в кресле. Я его туда положил.
Мария была красавицей. Я раздеваю её перед сном. Ей дарили бриллианты. Муж носил её на руках. Все носили её на руках. За ней ухлёстывал Марлон Брандо. Мужчины оборачивались вослед...
Голоса.
Однажды я был полтора месяца в санитарах и вернулся к людям.
Теперь я знаю что такое белый шум.
Некоторые полагают, что белый шум – окно в Хаос, шум и хаос им кажутся однокоренными понятиями. Крайне поверхностное суждение, - так говорят те, кто никогда не вслушивался в звук, производимый лопастью вертолёта, не сидел перед телевизором, настроенным на “пустой” канал.
Тишина - это голос, выпевающий идеальный звук “А”. Это то “А”, которое стоит за всяким “а”, предшествует ему и его порождает, как праотец Авраам.
В городе всегда кто-то гремит, скрежещет, стучит, жужжит, бормочет, лает, фонит, скрипит, криком кричит, тишина в городе - когда эпицентр не прямо тут, а в некотором отдалении. У соседей.
То ли дело тишина в пустыне Арава! Ранним утром садятся прямо на голый камень и ждут - что будет в воздухе? Каждое утро – в пять или в шесть часов, смотря по сезону. Туристы на джипах - явятся раз в год за своей порцией, проглотят, не разжёвывая, и – поминай как звали. Есть и другие - те в пустыне ночуют. Наутро, если останутся в здравом уме, возобновляют существование. Третьи (их совсем мало) живут в пустыне. Прямо в пустыне живут. В тишине.
О них и сказать-то нечего, в такой тишине они обитают.
Меня (как и всех остальных) завораживает собственная речь. Своя интонация, свой голос. Своя повадка. Манера и жест.
Когда ничего этого нет, наступает полная тишина.
Многие думают, что белый шум и полная (мёртвая? чёрная?) тишина – разные вещи. Они и в самом деле различаются – как орёл и решка.
Как параллельные прямые, уводящие взгляд за линию горизонта.
По другую сторону занавеса – город, где я систематически не нахожу: улицу, дом, человека. Явь - состояние перманентно заблудшего. Пенял на никудышний вестибюлярный аппарат, неспособность к интуиции определённого толка, которая позволяет птицам лететь на юг, а котам находить дорогу домой, но сегодня знаю ответ: это не я в городе, это он во мне не ориентируется. Город создаёт видимость контрапункта, но отказывается длить свои улицы согласно законам музыкальной гармонии.
Человек в городе - сплетение обстоятельств, он есть и его нет. Каждая его мысль вмещает ум улья, ум миллионов близнецов-братьев. Говорим “Я”, подразумеваем – “Я и Мой Ласковый Улей”, говорим “город” – ничего не подразумеваем, невдомёк, что город - здесь, под кожей, внутри.
В городе белый шум – привычная часть пейзажа, как темнота у Рембранта. По всем каналам показывают как мы появляемся на его фоне, и – гаснем, когда оператор нажимает кнопку “уход в белое”.
|
02:59 pm - ЭВОЛЮЦИЯ
Ветрено, и температура соответствует цифре сезона. Окна нараспашку. Зимой наметает сугробы, зато что ни лето – ползучие растения обновляют путь: пробираются наощупь, поднимаются по стене, оплетают кресло, в этой живописи провожу дни – по-царски. Запах их способен свести с ума входящую в комнату женщину, и сводит. Воздух теряет свежесть после первого глотка, поэтому дышать нужно, глотая понемногу тут и там, расстояние между воздушными потоками приходится соблюдать как правила дорожного движения. Куда проще впустить ветер в комнату и жить с ветром.
У соседей звенят ложки. Глава семейства извлекает праздничный звук, тронув бокал лезвием ножа. Требуя тишины. Но какая, к ерепям, тишина? Летучая мышь, попискивая, несёт в когтях мышь не летучую. Близко, и в некотором отдалении, и далеко, и очень далеко вертятся колёса машин. Летят самолёты. Люди поют и любят. Стреляют. Едут. Из моего окна на слух можно распознать карту города: экономическую, политическую и геологическую, включая залежи полезных ископаемых. Всё звучит. Жизнь – побрякивает в теле – звучит. Происходит.
В ливень море напоминает взбитый яичный белок: вода небесная и морская называются одинаково («вода» и «вода»), но при соприкосновении вступают в бурную химическую реакцию, макушка волны вскипает и тает на лету, волна гаснет, не успев докатиться до берега. Интересно было бы поглядеть на ливень глазами рыб и прочих морских тварей – из глубины. Как Садко. В радиусе километра квадратного, на всем тель-авивском пляже два живых существа способны оценить эту мысль: я и ворон, изрядно подмокший, с брезгливым любопытством поглядывающий в мою сторону из-под полузатопленного гнилого топчана.
Тель-Авив уходит под воду. Апокалиптическое: резиновые сапоги, лодка на моторном ходу. Издали видел двух малайцев, переходящих улицу вплавь. Ангелы, управляющие погодой, пишут коллективный пасквиль в Верховную Раду – как бурлаки Нептуну. Гремят колёса, хлопает парус небес. За окном чокнутая луна – как у Гоголя. Летят самолёты и птицы, за стеной людей казнят по телевизору. В комнатах зажигаются лампы Павлова.
2. У человека в результате производственных отношений во лбу вырастает цоколь. По капле не выдавишь – не прыщ, и врачи бессильны, остаётся корчевать самому – заживо, с проводами. Электрик – моё кредо, монтёр высоковольтного. Говорят, будет третий глаз – как у Шивы. Прожектор духовных энергий. И тогда я, крейсер аврора, непотопляемый, с орудием вселенского добра наперевес выйду навстречу хулителям и лжепророкам.
Скоро выведут новый вид – homo ficus, чтоб стоять в кабинетах: радовать глаз и озонировать воздух. Экологически чистый способ воспроизводства, притом – качественное освоение внутреннего пространства помещений с низкими потолками. Баухаус. В офисах люди чернеют со временем и становятся так или иначе похожи на комнатные растения, увядая окончательно под конец производственной деятельности. Почему не приспособить их к новому жребию от рождения, почему не выращивать человеков, как у Герберта Уэллса, в кадках? Вот окна соседей слева осветились, я заглянул к ним: Людмила, Иван да Марья. Людмила родила Марью. Иван любил Людмилу, чтоб она родила Марью. Без его любви она б не родила. Марья любит Ури. Ури полюбит Марью и Марья родит Шимона. Ничего из ряда вон выходящего. Но если вместо всего этого опылить ивановой пыльцой пестик Людмилы в лабораторных условиях, Марья уже не будет страдать от несчастной любви в 20 и болезни Альцгеймера в 60. Перестанут запрещать детям до 16-ти любоваться любовью, и даже напротив – принесут Марью и Шимона в класс, и преподаватель ботаники начертит на доске схему их личных обстоятельств. Футурология.
Вышел на тропу войны, углубился настолько, что позабыл, на чьей стороне воевать. Ступил на тропу, помня о себе, но увлёкся пейзажем и всё позабыл: деревья как поставленные торчком вёсла в тумане, горизонт на расстоянии вытянутой руки, компас зашкаливает, под ногами влажно, потно, звук – боевая поступь: шаг – всплеск. Вокруг ни души, ни зги. Ночь, самое время для боевых действий. В полчетвёртого где бы ни оказался, ты – в тылу врага. Cловно в детстве, в разгар игры в прятки – ночью, один-одинёшенек на тропе войны.
И вот, наконец, зажмуриваешься и начинаешь вести отсчёт: раз на этом можно было бы остановиться, наверное, даже следовало бы остановиться: люди честные, совершенно отдающие себе отчёт в том, что происходит, считают до одного, но все скажут: мы так не играем, что за идиотские шутки, кто так считает, мы не успели спрятаться, так и скажут, и вот, приходится, скрепя сердце, после некоторых колебаний, объявить два в конце концов недалеко от истины, делиться нужно (сказала амёба), нельзя быть жадным – всё себе да себе, опять же – без полноценного общения звереешь, прелести любви и т.п., беда в том, что смертельно хочется обратно, но обратно пути нет, поэтому три кто не спрятался, я не виноват, классический сэндвич – пол, потолок и то, что между, задерживаться не будем: ещё не динамика, уже не статика, скука смертная, поэтому сразу четыре извините, терпение не железное, уже иду искать, извините ещё раз
Заглядываю в консервные банки и бельевые шкафы, на дно лодки, в жерло водосточной трубы, шарю за холодильником, поднимаюсь по верёвочной лестнице на эльбрус, погружаюсь в марианский колодец при помощи железного батискафа, просеиваю пески марса, рассматриваю атомы газов и жидкостей в микроскоп, посылаю экспедиции на экватор. В складках одежды рыщет ветер, псы – в мусорных баках, хакеры взламывают базы данных, секретарша просматривает корреспонденцию шефа, больной заглядывает в пасть стоматолога. Агентство Пинкертона. ЦРУ и ФБР. Агенты и служащие корпораций. Философы и премьер-министры. Ничего. Никого. Ни малейшего признака, ни запаха, ни даже представления о том, как выглядит, что означает, где водится, кем написано, цвет и порода? жирность (в процентах)? высота в холке? октановое число? скорость в км/ч? количество переменных? Завтра нам, конечно, улыбнётся удача.
|
02:57 pm - ПЕРЕВОДЫ С КАТАЙСКОГО
~
Вначале не было ничего достойного упоминания.
И так было пока не появился Пэн-цзу.
Он открыл рот и сказал: "Ам!"
Отверз очи и сказал: "Ом!"
Прочистил уши и сказал: "Ум!"
Когда Пэн-цзу сказал "Ам!", появились Еда и Жертва.
Когда Пэн-цзу сказал "Ом!", появились Даль и Близь.
Когда Пэн-цзу сказал "Ум!", появились Тут и Там.
И увидел Пэн-цзу, что одинок.
И удивился.
От удивления Пэн-цзу чихнул, из ноздри его выпорхнул Ворон.
Ворон сказал: "Пэн-цзу! Охм! Пэн-цзу! Пэн-цзу! Возьми камень из земли, достань облако с неба."
И Пэн-цзу взял камень, достал облако.
Ворон сказал: "Пэн-цзу! Охм! Пэн-цзу! Пэн-цзу! Положи тэну на землю, окутай облаком и накрой камнем."
И Пэн-цзу положил тэну на землю, окутал облаком и накрыл камнем.
Ворон сказал: "Пэн-цзу! Охм! Пэн-цзу! Пэн-цзу! Скажи: "Би!" Скажи: "Бе!" Скажи: "Бу!""
И Пэн-цзу сказал: "Би!", и сказал: "Бе!", и сказал: "Бу!"
И Пэн-цзу танцевал.
Когда Пэн-цзу сказал "Би!", появились Люди и Животные. Первыми они появились.
Когда Пэн-цзу сказал "Бе!", появились Стены и Границы. Вторыми они появились.
Когда Пэн-цзу сказал "Бу!", появились Броды и Тропы. Третьими они появились.
Когда Пэн-цзу топнул, в земле выступила вода. Так появились Реки и Озёра.
Когда Пэн-цзу крикнул, земля треснула. Так появились Горы и Долины.
Когда Пэн-цзу прыгнул, земля задрожала. Так появились Леса и Пустыни.
И Пэн-цзу увидел, что он больше не одинок и возрадовался.
Когда Пэн-цзу засмеялся, появился Смех.
Последним он появился.
~
Ю Пэн принёс с Запада свиток с именами ста двадцати бессмертных. Одноногий Гао спросил его: "Есть ли в вашем списке имена облаков, гор и рек?" Ю Пэн ответил: "Нет, тут всего лишь одно имя и сто двадцать способов его начертания".
~
Однажды Красавица Юй и Лян У переправлялись через реку в провинции Цинь, а переправой в том месте владел Разбойник Сы, который под видом лодочника заманивал честных людей на середину реки, грабил и убивал, а трупы сплавлял по течению. Не подозревая об опасности, путешественники отплыли от берега и, чтобы скоротать время, затеяли учёный разговор.
Красавица Юй сказала: «Известны ли вам, господин, восемь способов гадания по капелькам росы?». «Нет, - отвечал на это Лян У, - Научите меня!» «Первый способ таков: ранним утром найти каплю, внутри которой спит маленькая девочка величиной с воробьиный ноготок, зовут её Ло Шэнь. Ей можно задать всего один вопрос, и спрашивать нужно тихо, чтобы ненароком не разбудить, только тогда можно быть увереным, что она скажет правду. Это довольно трудный способ: найти чудесную капельку удаётся немногим, и даже если вам удалось её обнаружить, вряд ли посчастливится застать девочку врасплох, уж очень чутко она спит».
«Удивительно! – признался Лян У, - ничего подобного я раньше не слышал. Каков же второй способ, госпожа?» «Второй способ намного легче. Для этого необходим алмаз величиной с куриное яйцо». Тут Разбойник Сы, который подслушивал разговор, тихонько кашлянул, не в силах сдержать волнение, и перестал грести. Лодка как раз достигла середины реки – места, где он обычно убивал путешественников ударом весла. «Почему ты перестал грести, лодочник?» - спросил Лян У. «Видите ли, - дрожащим голосом сказал Разбойник Сы, - редко приходится перевозить через реку настолько искусных рассказчиков. Меня так заинтересовали эти восемь способов гадания, что я позволил себе остановиться здесь – в надежде дослушать всё до конца. Позвольте остаться с вами пока не окончится повествование, и я не возьму с вас денег за переправу».
«Что ж, это справедливо, - сказала на это госпожа Юй, и продолжила: Второй способ заключается в том, чтобы перенести каплю росы внутрь алмаза. Конечно, алмаз в этом случае теряет в цене, ибо перестаёт быть безупречным, зато он послужит вам в качестве гадательного инструмента. А гадать при помощи алмаза следует так: направить его в ту сторону, куда собрался отправиться сам, и сосредоточить взгляд на заключённой внутри капельке росы.» «А как давно вы, госпожа, пользовались этим способом» - спросил Разбойник Сы. «Сегодняшним утром» - ответила Красавица Юй. «И что же вы увидали в той капельке?» «Разбойника, который притворяется лодочником». Лян У немедленно обнажил меч, а Разбойник Сы затрясся от ужаса.
«Не убивайте меня! Я тоже знаю один способ гадания, о котором, возможно, даже вам, благородная госпожа, ничего не известно!» «Что же это за способ?» - нахмурившись, спросил Лян У. «Этому способу меня научил бродячий даос. Называется он: «Гадание по форме волн полуночной реки о равновесии жизни и смерти»». С этими словами Разбойник Сы выпрыгнул из лодки и ушел с головой под воду.
«Если выплывет, - сказала Красавица Юй, - возьму его в подмастерья. Этот разбойник мог бы стать талантливым гадателем, его способы ничем не отличаются от моих».
~
Янь Хэ мог подпрыгнуть так высоко, что ловил птицу в полёте и приносил её домой в кулаке. Гунсун Лун сказал: "Если птицы завтра перестанут летать над землёй и поднимутся к самым облакам, сумеете ли вы по прежнему демонстрировать своё искусство, уважаемый?" "Если птицы поднимутся к облакам, я перестану ловить птиц, - ответил Янь Хэ, - и буду ловить облака."
~
Ли Ю спросил у Ван Гуна: "Знаете ли вы, что у Солнца есть братья и сёстры, а у Луны - мать и отец?"
"Если у Солнца были бы родственники, - ответил на это Ван Гун, - мы наверняка знали бы их имена. Если у Луны есть мать и отец, это означает, что у матери и отца Луны также есть родители, и, стало быть, Луна, как и мы, смертные, должна почитать предков и приносить им жертвы. Разве кто-нибудь из людей видел как Луна и Солнце приносят жертвы?"
"Ну разумеется, они приносят жертвы, - сказал Ли Ю, - полнолуние - жертва, и безлунная ночь - жертва, солнечный день - жертва, восход и закат - жертва. Светила, как и мы с вами, поклоняются духам предков. Если бы не это, настала бы вечная ночь, ни один луч света не мог бы проникнуть сквозь Небесную Твердь, чтобы осветить наши жилища".
Ван Гун задумался об этом, и на следующее утро попросил Солнце, чтобы то позволило ему увидеть братьев и сестёр. Солнце сказало: "Увидеть моих братьев и сестёр можно лишь раз в жизни. Готовы ли вы умереть ради этого?"
Ван Гун ответил: "Говорят, жизнь - всего лишь бородавка на теле смерти. На что она человеку, если тот не знает как выглядят братья и сёстры Солнца? Если мне суждено умереть, пусть я умру!"
"Это легко устроить", - сказало Солнце, и Ван Гун немедленно оказался в Стране Танцующих Солнц.
В этой стране все до единого жители были Солнцами, животные, растения и даже придорожные камни были Солнцами. Они самым любезным образом встретили Ван Гуна, и принялись расспрашивать о Поднебесной и её обитателях. В беседах и увеселениях прошло немало времени, столько, что Ван Гун совершенно потерял ему счёт. И вот, однажды, обитатели Страны Танцующих Солнц с грустью объявили, что пора возвращаться.
"Ну что же, - ответил Ван Гун, - я прекрасно провёл остаток жизни, теперь и умереть не жалко."
Едва он это произнёс, как очутился в Стране Мёртвых и предстал перед Ян-Ло.
"Почему вы здесь?" - спросил Ян-Ло.
"Я принёс жертву, и она оказалась смертельной", - ответил Ван Гун.
"Все жертвы смертельны, - сказал Ян Ло, - но все они смертельны в разной степени. Есть те, что убивают сразу, и есть те, что убивают постепенно. Вашей жертвы вполне достаточно, чтобы умереть. Тем не менее, нужно с этим подождать. Дело в том, что пребывание в Стране Танцующих Солнц наделяет человека солнечной пневмой в таком количестве, которого довольно чтобы прожить двести восемнадцать лет, три месяца и ещё двадцать четыре дня. Вы уж простите, но не в моих силах оборвать вашу жизнь до истечения этого срока."
"Ничего не поделаешь, - ответил на это Ван Гун, - вы настолько любезны, что я бы с удовольствием здесь остался, но, как видно, придётся потерпеть. Остаётся надеяться, что этого времени мне хватит, чтобы прояснить родословную Луны."
~
На дне Перламутрового Моря обитает гигантский червь по имени Кум По. Обычно он питается крупной рыбой и скатами, но в девятнадцатый день луны нападает на мореплавателей и рыбаков, переворачивает джонки и пожирает всех без разбора. По этой причине раз в месяц рыбаки не выходят на промысел, а в лодки садятся лишь те, кто твёрдо решил свести счёты с жизнью, неизлечимые больные или ветхие старики, ибо в тех краях считается большой удачей сгинуть в пасти морского червя. Говорят, что проглоченные им не умирают, но продолжают жить в его чреве - на дне моря, не зная бед, старости и болезней. По слухам, они поступают в услужение Кум По, взамен червь заботится о них подобно тому как император заботится о подданых.
Иногда он позволяет проглоченым навестить родных и близких, оставшихся на суше, и тогда ушедшие являются нам во сне. Довольно часто, однако, по вине нерадивых подводных чиновников случается путаница, и тогда мы видим ночью совершенно посторонних людей, которые праздно проводят часы в наших комнатах, не зная как и зачем тут очутились.
По сей день в приморских деревушках матери на сон грядущий поют детям колыбельную, написаную рыбаком-поэтом в честь девушки, живущей в чреве Кум По и однажды явившейся ему во сне. Легенда повествует, что рыбак окончил эту песню в девятнадцатый день луны, и вечером того же дня последний раз вышел в море, чтобы воссоединиться с возлюбленной.
~
Фу Лай ел рыбу, Одноглазый Сы пил молодое вино, а Красавица У приплясывала под звуки Пхи-па. Ван Жень поглядел на это и сказал: «Счастливые люди! Пьют, едят и веселятся, не зная о том, что со дня на день луна перевернётся вверх тормашками, моря выплеснутся на сушу, ветер сдует города и леса, град побьёт посевы, горы обрушатся вниз и облака укутают землю. Разве можно быть такими беспечными, когда нам со всех сторон угрожают враги? Разве можно веселиться, когда семейные устои поколеблены, сын не признает отца, могилы предков запущены, чиновники развращены, крестьяне голодают, армия обленилась? Разве можно предаваться безрассудству, когда пять добродетелей в упадке, а семь грехов процветают?» Красавица У услышала его слова и ответила так: «Пока я приплясываю вам нечего опасаться, уважаемый. Ведь именно благодаря этому луна до сих пор не перевернулась, моря не выплеснулись, стихия не буйствует, но стоит мне остановиться, всё произойдёт в точности как вы сказали и Поднебесная окажется в беде. Если Фу Лай перестанет набивать брюхо, Великая Стена будет разрушена и враги завладеют нашими городами, случись Одноглазому Сы протрезветь, верховные законы потеряют силу, и никто больше не будет знать что хорошо и что плохо». Ван Жень поклонился и ответил: «В таком случае, госпожа, возможно и мне стоит сделать что-то на благо Поднебесной. Что бы вы посоветовали?» «Если ты станете обжорой как Фу Лай, вздумаете напиваться как Одноглазый Сы или приметесь плясать до упаду, это лишь расстроит здоровье, a большой пользы не принесёт. Но это не значит, что у вас совершенно нет талантов. Такой человек как вы должен как можно больше времени проводить во сне. Спите как можно больше – вот мой ответ». «Какие же бедствия я сумею предотвратить таким образом?» - спросил Ван Жень, и госпожа У ответила: «В мире станет гораздо меньше глупости».
~
В царстве Чжоу жил некто по имени Гуань Лунфэн, способный так обругать человека, что тот падал замертво. А в царстве Цзун жил разбойник по имени Янь Хой, искусство его было так высоко, что бранным словом он на ходу сбивал летящую птицу. Рассказывают, что в древности жил некий старец Ю, однажды он тонул в реке Хуанхэ и, захлёбываясь речной водой, изрыгнул настолько гнусную хулу, что воды Хуанхэ в изумлении расступились, и старец Ю вышел из реки посуху.
~
В царстве Юй по сей день встречаются двухголовые люди: правая голова у них - женская, левая - мужская. О приближении этих людей легко догадаться заранее, где бы ты ни оказался: в горах, в лесу, или у подножия водопада: они производят такой шум, что, говорят, Жёлтый Император, бывший в тех местах проездом, приказал изготовить специальные затычки для ртов, связанные попарно. В летописи царства Юй записано, что однажды человек о двух головах был призван на службу в качестве чиновника, чьей обязанностью было докладывать о поставках чая из провинции Су в провинцию Цзи, но в скором времени ему пришлось оставить этот пост, поскольку все расчёты и важные документы он подавал на рассмотрение правителя в двух экземплярах, и докладные всегда противоречили друг другу. Известно также, что несмотря на позорную отставку, ему удалось сделать успешную карьеру, получив место главного прорицателя при дворе принцессы Шоу И.
~
Сунь Тун учил Хо Юаньцзя Внимать Сокровенному.
Хо Юаньцзя учил Янь Цина Помнить Имена и Видеть Начала.
Янь Цин учил Мэн Су Следовать Естественному и Пестовать Жизненность.
А Мэн Су никого ничему не учил.
Спал и ел в своё удовольствие,
Пил вино и напивался допьяну,
Ложился на спину и грелся на солнышке,
Пел песни и плясал до упаду.
Дун Хайчуань сказал о нём: "Воистину, Мэн Су - Наставник Учителей! Он учит нас Избегать Лишнего!"
Бывший при этом Цзи Цикэ ответил так: "Ничего-то вы не поняли, уважаемый! Мэн Су - не Наставник. В отказе от наставничества и учительства - его наука!"
Когда этот разговор передали Мэн Су, тот засмеялся и сказал: "Оба не правы. Я вижу улитку и учу её Быть Улиткой, вижу дерево и учу его Быть Деревом. Нет никого, кто остался бы без наставления и нет никого, кто не мог бы считать себя моим учеником."
~
Дева Нефритового Предела спросила Янь Хэ: "Всем известно, что вы умеете летать подобно аисту или утке, по утрам взмываете в небо, и способны провести целый день, ни разу не коснувшись земли. Как вам удалось этому научиться, уважаемый?" "Что вы, госпожа! Откуда у меня такие умения? - удивился Янь Хэ, - сызмальства я изучал искусство прыжков, и преуспел в этом, но для того, чтобы летать подобно птице, моей сноровки недостаточно." "Но ведь я и сама видела как вы поднимались в воздух и парили в облаках, словно позабыв о том, что вам, как и прочим людям, назначено от рождения ходить по земле!" "Иногда мне в самом деле удаётся прыгнуть высоко, и людям может показаться, что я летаю. Им невдомёк, что хороший прыжок изначально не имеет направления и потому может длиться сколько угодно: главное - правильно оттолкнуться, а после - держаться подальше от земли."
~
Дун Хайчуань позабыл своё имя, но угадывал имена незнакомцев. Ма Сюэли правой рукой писал на дощечке, левой метал дротики. И слова складывались в стихи, дротики попадали в цель. Госпожа Средняя Ми слизывала тушь иероглифов и превращалась в написанное.
Однажды Ма Сюэли написал на дощечке Истиное Имя Неба, произнесённое Дун Хайчуанем. Госпожа Средняя Ми лизнула дощечку, отныне тех троих никто больше не видел.
~
Однажды духи воздуха Нара и Тарбу решили расколоть небесную скорлупу, чтобы взглянуть на то, что находится за её пределами. Оказавшись снаружи, они оторопели:
Ни верха, ни низа!
Ни правого, ни левого!
Ни суши, ни моря!
Ни земли, ни неба!
"Что же это за место? - в изумлении воскликнул Тарбу - Глазу не на чём остановится, ухо не слышит, нос не распознаёт запахи! Я словно младенец, едва покинувший материнскую утробу: чувства раздирают меня, но я не способен в них разобраться, не отличаю одно от другого, не понимаю, ни в чём не уверен, не вижу!"
Нара ответил: "Знаете ли вы как выглядит желудок кита изнутри? Как устроено жерло вулкана? Как дышит рыба, вмерзающая в лёд? Мы попали туда, где мир ещё не создан и каждая вещь пребывает в состоянии крайнего возбуждения, ожидая собственного воплощения."
~
Услышав издали как Чжоу-гун играет на флейте, Полководец Сы сказал: "Этот флейтист мог бы возглавить армию и управился бы с командованием ничуть не хуже меня". Сунь Лин возразил: "Музыка не похожа на командование войсками. Когда со всех сторон раздаются воинственные крики, храбрейшие воины падают замертво. Когда стрелы так и норовят впиться в тело, не знаешь - проживёшь ли ещё мгновение или вот-вот присоединишься к тем, кто неподвижно лежит на поле брани. Нет, я не думаю, что в бою этот флейтист сумел бы сравниться с таким человеком как вы." "Нужно его испытать" - ответил на это Полководец Сы, и послал двух воинов, приказав им привести с собой Чжоу-гуна.
Прошло время. Когда стало ясно, что посланцев что-то задержало, Полководец Сы отправил ещё четверых. Но и те не вернулись.
Тогда, заинтригованный, он пошёл к музыканту сам.
Вежливо поклонившись флейтисту, Полководец Сы спросил не появлялись ли поблизости императорские солдаты? Тот ответил, что солдат не видел, но какие-то несчастные всё же побывали здесь, и он их всех отправил - каждого по своей надобности. "Сперва пришли двое: сын кузнеца из провинции Цинь, у которого умерла мать, а он, бедолага, даже не знал об этом и ещё один влюблённый юноша, которого я отпустил к его возлюбленной. Затем пришли четверо, эти были в худшем состоянии, чем первые два. Я их всех отпустил."
Полководец Сы сказал: "Всё это время я слышал звук флейты, он не прекращался ни на минуту. Как же вам удалось говорить с ними и одновременно играть на флейте?" Чжоу-гун ответил: "Я не говорил с ними. Я только играл."
~
Ли Юй был похож на сороку, Тётушка Бу напоминала медведя, Вэй Ван казался лисом в человечьем облике, а о Фу Билу говорили, что он пёс, а не человек. Студент У, услышав об этом, спросил Сы Манченя: «Если есть люди, которые так похожи на животных, возможно, имеются и животные, которые внешним видом или повадкой напоминают людей?» «Конечно, такие животные есть, - ответил Сы Манчень, - прошлой осенью я видел енота, который так похож на человека, что в одной деревне ему дали надел, поселили в доме, и даже собирались женить на дочери старшего чиновника при местном ване – известной в округе красавице» «Что же помешало им это сделать?» - спросил Студент У. «Увидев невесту, енот сделался так печален, что люди пожалели его и отпустили восвояси».
~
Студент Ли из провинции У научился свистеть соловьём, да так ловко, что птицы из соседней рощи прилетали на свист. Братец Эр сказал: "Пустоголовые птицы! Быстро же они приняли вас за своего! Для них нет никакой разницы между человеком и соловьём - лишь бы звучало похоже!" Студент Ли ответил: "Ничего вы не смыслите в этом, уважаемый! Они вовсе не так глупы как может показаться, и прилетают сюда лишь затем, чтобы развлечься. Я для них - всё равно что обезьяна, которая выделывает забавные штуки на плече у бродячего фокусника. Годы птичьей науки позволили мне выучить всего три слова соловьиного языка, и я до сих пор не знаю в точности что они означают. Зато мне известно, что в моём произношении эти слова всякий раз вызывают у соловьёв необычайный приступ хохота."
~
Конфуций и его ученики отдыхали в тени дерева Ку, того самого, о котором Одноглазый Юй сказал, обращаясь к Жёлтому Владыке: "Воистину, это дерево - Ю Пэн среди деревьев, подобно тому, как вашего гнедого скакуна, господин, называют Цзы Люем среди скакунов Поднебесной." Глядя на ветви и листья, Конфуций призадумался и долго сидел молча, покуда Бао Ле не спросил: "Правду ли говорят, Учитель, что под этим деревом сиживали Бессмертные - У Син и Ван Гун?" Конфуций ответил: "Да", поднялся с места и, сорвав с дерева лист, быстро пошел прочь. Коротышка Бин сказал Бао Ле: "Возможно, в этот самый миг Учитель беседовал с теми, кого ты назвал по именам. Не следовало ему мешать. Догони Учителя и почтительно проси вернуться к нам." Пока он говорил это, Конфуций успел скрыться в густых зарослях. Бао Ле последовал за ним, но вернулся один. "Что сказал тебе Учитель?" - спросили ученики. Бао Ле, не ответив, сорвал еще один лист дерева Ку и скорым шагом направился к зарослям.
~
Рассказывают, что в западной пустыне обитает великий дракон по имени Солнечный Ёж. Издали тот дракон похож на трухлявую болотную корягу, но стоит человеку приблизиться, поклониться и почтительно приветствовать его, как он оборачивается старцем: нрава – лёгкого, обходительного, облика – светлого, величавого. Гостя встречает как долгожданного и потчует по-королевски.
Принимать угощения следует осмотрительно: от Красного и Зелёного вежливо отказаться, на Жёлтое и Белое - согласиться, а если будет предложено платье из лепестков белой капусты, громко прочесть Заклинание Огненного Посоха, трижды повернуться вокруг своей оси и укоризненно покачать головой, как бы уличая хозяина в неожиданном вероломстве, тогда старец-дракон восемь раз цокнет языком и споёт Покаянную Песнь Мудреца Из Пастушьей Избушки.
~
В царстве У жил шаман по имени Пэн Сунъян. Однажды к нему обратилась жена торговца с просьбой изгнать из тела её мужа зловредного беса, который причинил семье немало страданий. Пэн Сунъян немедленно отправился в её дом и на пороге увидал беса, который вышел ему навстречу, будто шаман был дорогим гостем, а сам он - хозяином. "Добро пожаловать, - сказал бес, - я много о тебе слышал. Если ты и самом деле так хорош, как о тебе говорят, мне лучше, наверное, покинуть это тело по собственному разумению" "За чем же дело стало?" - спросил шаман. "Причина по которой я до сих пор здесь, такова: хотелось увидеть лично такого уважаемого человека и попросить о наставлении." "Похвальное желание. Какого рода наставление ты хотел бы получить, бес?" "Хотелось бы понять сумею ли я прожить без того чтобы причинять людям вред?" "Насколько нам известно, - ответил шаман, - вы, бесы, обязаны находиться там, где страдают люди. Если ты перестанешь причинять людям страдания, то умрёшь - как гибнут рыбы, вытащенные из воды. Такова твоя природа." "В таком случае, ты не должен изгонять меня из этого тела: ведь, мучая этого человека, я всего лишь следую своей природе. Тебе не хватает сострадания, шаман." "Ты прав, - вздохнул Пэн Сунъян и одним взмахом меча разрубил путы, связывавшие беса с порабощённым телом, - но у меня впереди - целая вечность, чтобы наверстать упущенное".
~
Чусский Ван грустил, сидя у окна. Кузнец Бу сказал: "Ваши глаза, господин, напоминают перезревшие сливы, щёки впали, рот изогнулся дугой, дыхание слабое, а пневма-ци застоялась. Если так будет продолжаться, сто двадцать болезней посеют семена в почках и селезёнке, ноги почернеют и покроются язвами, язык высохнет, улыбка навсегда покинет вас, не пройдёт и трёх месяцев как вы умрёте и вне всякого сомнения отправитесь в преисподнюю, ибо именно туда направляются после смерти те, кто не умеют ценить радость жизни. Что с вами? Как получилось, что столь влиятельный человек находит время предаваться скорби?" Великий Ван ответил: "Пятую ночь подряд я вижу один и тот же тревожный сон, и не нахожу себе места. Возможно, вы, совершенномудрый, сумеете растолковать его значение. Во сне я заперт в рисовом зёрнышке, которое лежит на ладони прелестной девушки. Девушка стоит на вершине горы, смотрит на быстро прибывающие облака и протягивает им зёрнышко, в котором я заключён. Я умоляю её не отдавать зёрнышко Небу, но она не слышит. Облака окутывают моё обиталище, и я немедленно просыпаюсь в слезах, зная что следующей ночью сон повторится." Кузнец Бу внимательно выслушал Вана и ответил: "Думаю, что сумею помочь в этом деле. Вам нужно не сопротивляться, и в следующий раз когда девушка протянет зёрнышко Небесам, покорно и без лишнего волнения ждать своей участи. Обещаю, что на следующее же утро всё прояснится." Вану очень понравились эти речи, а на следующее утро он призвал к себе Кузнеца Бу и сказал: "Вы были совершенно правы, уважаемый, думаю, я, наконец, избавился от напасти." "Расскажите как можно подробнее" - попросил Кузнец Бу. "На сей раз я не стал просить девушку чтобы она не отдавала меня Небу, но равнодушно ожидал своей участи." "И что же?" - спросил Бу. "Небо отвергло меня. Теперь, наконец, я могу спать спокойно."
~
Один даос прославился тем, что мог при помощи особого заклинания превратить змею в рыбу. Для приготовления этого заклинания нужно было пять дней поститься, ещё пять дней провести в уединении, питаясь лишь тем, что растёт на расстоянии вытянутой руки, и следующие пять дней не принимать никакой пищи, используя для поддержания сил пневму ци. По истечению этого срока необходимо было круглые сутки не спать, чтобы не прерывать процесс приготовления заклинания. Лишь тогда можно было приступать к превращению.
Когда даоса спросили зачем тратить столько усилий для совершения бесполезного дела, он ответил: "Змеи обожествляют рыб и каждая из них от рождения до самой смерти мечтает стать рыбой. Я же всегда хотел стать тем, кто воплощает чужие мечты."
~
В те благовещие времена, когда фениксы гнездились во дворах, а чудесные единороги захаживали в селения, люди при рождении не отделялись от матери, но оставались связаны с ней пуповиной. Пуповину носили в особом мешочке, который называли ли-ши - "торжественный мешочек" и разрывали лишь в смертный час. На улицах можно было видеть семейства по двадцати пяти, а то и сорока душ, связанных крепко-накрепко. Родственники не говорили промеж собой, ибо мысли их проникали телесным образом, и стоило одному подумать, как остальные отвечали взаимно. Никогда не бранились, вражды не знали, смерть принимали благодушно, и не было розни - ни в помыслах, ни в делах. Дни длились в счастии и согласии, и дней не считали.
~
Говорят, Поднебесная покоится на ободе железного колеса. Колесо непрерывно вращается: так происходит смена ночи и дня.
Ещё я слышал, что далеко на востоке есть царство Му, где рождаются только близнецы и каждый до конца жизни неразлучен с парой, данной ему от рождения. Дочерей в этой стране выдают замуж вместе с сестрой или братом, поэтому для заключения брака требуется взаимное влечение четырёх, а не двух.
Всем известна история о том, как нерадивый писец Небесной Канцелярии уронил каплю синей туши, и таким образом небо приобрело оттенок, радующий глаз и успокаивающий сердце, но мало кто знает, что звали этого писца Тан Чанжу и был он третьего разряда, а после этой провинности его разжаловали в писцы четвёртого разряда Небесной Канцелярии.
В одной старой книге я нашёл изречение: «Благородный муж, оканчивая фразу, не помнит о чём шла речь в начале. Он говорит, будто плывёт в лодке без вёсел, двигаясь вместе с речью, беспрекословно следуя её течению».
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
deitch